Трагедия войны или магия пути? Что наш выбор между «Илиадой» и «Одиссеей» говорит о нас самих

На протяжении веков читатели спорят, какая из гомеровских поэм величественнее. И этот спор рассказывает о нас самих ничуть не меньше, чем о творчестве великого барда.

«Илиада» или «Одиссея»? Перед нами один из самых древних вопросов в истории мировой литературы, и ставки в нем чрезвычайно высоки. Две эпические поэмы о Троянской войне и её последствиях, авторство которых традиционно приписывают слепому сказителю Гомеру, служат двумя столпами, на которых покоится вся светская часть западной культуры (Второй её половиной, безусловно, является Библия).

Первая поэма — это песнь войны. Она повествует о судьбах греческих и троянских воинов, пытающихся примириться со своей смертностью в мире, где насилие стало естественным спутником в героической погоне за славой.

Вторая — история послевоенная. Хитрый грек Одиссей на протяжении десяти долгих лет пробивается домой, преодолевая то пугающие, то соблазнительные препятствия. Этот сюжет заставляет читателя лицом к лицу столкнуться с вечным внутренним конфликтом: манящим зовом приключений и тоской по родному очагу.

Вместе эти монументальные произведения предлагают исчерпывающую картину человеческого бытия — от трагедии до комедии. Фактически вся античная литература, а вслед за ней и большая часть литературы современной, берет начало в гомеровском эпосе. Сюжеты и персонажи Гомера на протяжении веков служили неисчерпаемым источником вдохновения, материалом для ремейков, адаптаций и философских споров — от лирических поэтов и драматургов до Платона и Аристотеля.

То же можно сказать и о римлянах: «Энеида» Вергилия, взявшая второстепенного персонажа «Илиады» и сделавшая его героем эпоса, который переосмысливает и «Илиаду», и «Одиссею», оставалась важнейшим поэтическим текстом в европейской культуре вплоть до XIX века, вдохновив плеяду писателей.

Даже при всем желании отмахнуться от наследия «Илиады» и «Одиссеи» в нашей культуре попросту невозможно. Но какая из них глубже и серьезнее? Какая ближе лично вам и почему? Эти вопросы всегда волновали людей — не в последнюю очередь потому, что нам нравится верить, будто наши литературные предпочтения определяют наш характер.

Война против приключений

Хотя современные ученые сходятся во мнении, что обе поэмы формировались на протяжении нескольких поколений усилиями многих сказителей, древние греки свято верили, что Гомер существовал. При этом считалось, что бурная и яростная «Илиада» была плодом его горячей юности, в то время как мудрая «Одиссея» родилась на закате жизни поэта. Таким образом, еще в античности закрепилось представление о том, что эти тексты очень разные и ориентированы на совершенно разные вкусы.

С течением веков критики находили все новые различия. В начале XVIII века выдающийся английский филолог-классик Ричард Бентли категорично заявил, что «Илиаду» Гомер написал для мужчин, а «Одиссею» — для противоположного пола. Бентли реагировал на очевидную особенность «Одиссеи»: обилие сильных, ярких и запоминающихся женских персонажей («Илиада» же, в силу своей специфики, предсказуемо перенасыщена тестостероном). Но в словах Бентли, помимо патриархальных предрассудков его эпохи, сквозит и другое убеждение, дожившее до наших дней: идея о том, что поэма о войне — это «серьезное искусство», а её сиквел — не более чем «развлекательное чтиво».

Безусловно, «Илиада» с её мрачным и честным взглядом в лицо смерти всегда притягивала тех, кто привык считать себя глубокими, серьезными людьми. Для многих представителей «величайшего поколения», закаленных сначала Великой депрессией, а затем Второй мировой войной, «Илиада» звучит с особой, понятной им силой.

Пятнадцать лет назад мой отец, которому тогда был 81 год, решил послушать мой университетский семинар по «Одиссее» для первокурсников. К концу семестра мне так и не удалось убедить его в очаровании этой книги.

— Я вырос во время войны, — проворчал он. — Мне понятна и близка «Илиада».

Мой близкий друг и наставник, легендарный редактор Роберт Готтлиб (который был всего на пару лет младше отца), скрупулезно вычитывал мой перевод «Одиссеи» перед отправкой в издательство. Закончив работу, он лишь разочарованно покачал головой:

— Ну почему он так долго возится? Не понимаю, почему этот парень просто не возьмет и не вернется уже домой!

Доля предвзятости по отношению к «Одиссее» как к чему-то «менее серьезному» уходит корнями еще в античную почву. Тот факт, что до нас дошло гораздо больше списков и папирусных фрагментов «Илиады», объясняется просто: именно военный эпос лежал в основе греческой системы образования (греки видели в Гомере источник вообще всех практических знаний — от медицины до животноводства).

В нью-йоркском Метрополитен-музее можно увидеть глиняный черепок византийской эпохи — черновик древнего школьника, на котором мальчик прилежно, строчка за строчкой, переписывал самое начало «Илиады».

Именно Троянская война давала сюжеты для великих греческих трагедий: монументальной трилогии Эсхила «Орестея» с её ужасающими воспоминаниями о человеческом жертвоприношении, открывшем грекам путь к Трое; трагедии Софокла «Аякс» о безумии и самоубийстве величайшего после Ахилла героя; целой серии пьес Еврипида, включая «Троянок» с их душераздирающим описанием разграбления великого города.

А вот «Одиссея» почти не оставила следа на греческих подмостках. Если Одиссей и появляется в классических трагедиях, то предстает плоским злодеем: его обаятельная хитрость из эпоса на сцене превращается в коварство, подлость и цинизм. Единственная дошедшая до нас пьеса, напрямую вдохновленная его возвращением, — это «Циклоп» Еврипида. Но это так называемая «сатировская драма» — короткая комедийная пьеса с грубоватым юмором, которую показывали после окончания показа серьезных трагедий, чтобы развлечь публику.

Тем интереснее, что именно «Одиссея», а вовсе не «Илиада», стала главным магнитом для современных авторов. Против её красочных приключений, темы возвращения домой и воссоединения семьи оказалось невозможно устоять.

Кинематограф адаптировал этот сюжет в самых разных формах: от голливудского пеплума 1954 года, где мускулистый Кирк Дуглас с обнаженной грудью весело раскидывает монстров, до остроумной комедии братьев Коэн «О, где же ты, брат?», перенесшей действие во времена Великой депрессии, и суровой, минималистичной драмы «Возвращение» (2024) с Рэйфом Файнсом в роли травмированного войной героя. И, конечно же, не стоит забывать про грядущий 250-миллионный IMAX-блокбастер Кристофера Нолана, билеты на который уже раскуплены во всех кинотеатрах.

Отношения и идентичность

И все же те, кто видит в «Одиссее» лишь «простое приключение», смотрят на нее слишком поверхностно. Да, персонажи, которых Одиссей встречает на своем пути — Циклоп, лотофаги, Калипсо, Цирцея, Сирены, Сцилла и Харибда, — врезаются в память навсегда. Но мало кто помнит, что из двадцати четырех книг (песен) поэмы самому описанию этих странствий посвящены всего четыре!

В своей «Поэтике» Аристотель практически игнорирует приключения героя, вскользь называя их «путешествием, полным бурь». Для философа гораздо интереснее была «ситуация дома»: царство Одиссея, его жена, его подрастающий сын. Что стало с ними за двадцать лет разлуки? Как герою вернуть свое имя, статус царя, мужа и отца? В своей основе «Одиссея» — это книга не о монстрах, а о людях и их взаимоотношениях.

Да и сами приключения служат далеко не только для развлечения читателя. Продвигаясь к дому и семье, которые за двадцать лет могли измениться до неузнаваемости, герой сталкивается с самыми разными цивилизациями, культурами и обычаями. Одни из них откровенно варварские (Циклоп Полифем), другие — изысканные и цивилизованные (феаки — искусные мореплаватели, ценящие музыку, танцы и спорт, которые в итоге и доставляют Одиссея на Итаку). Одни персонажи божественны — как нимфа Калипсо, которая предлагает герою бессмертие в обмен на любовь; другие чудовищны, третьи человечны.

Именно через соприкосновение с этим невероятным разнообразием миров Одиссей начинает понимать, кто он такой и где его настоящее место. Его отказ от вечной молодости и бессмертия, предложенных Калипсо, ради возвращения к стареющей Пенелопе — это не только великий гимн супружеской верности, но и глубокое принятие своей человеческой природы. Герой осознает: несмотря на все свои подвиги, в конечном счете он — обычный смертный человек.

И если приключения помогают Одиссею (а вместе с ним и читателю) осмыслить феномен человеческой идентичности, то далее поэма исследует эту тему с поразительной глубиной. Одиссей — гений маскировки и непревзойденный лжец. Эти таланты не раз спасают ему жизнь, но одновременно делают его крайне ненадежным рассказчиком (напомню, что те самые четыре книги о сиренах и чудовищах мы слышим из уст самого Одиссея на пиру у феаков, а не от лица автора. Можем ли мы быть уверены, что он не сочинил всё это на ходу?)

Более того, эта привычка к маскам мешает его возвращению едва ли не сильнее, чем помогает. В кульминационной сцене долгожданного воссоединения со своим престарелым отцом Лаэртом Одиссей — у которого уже нет никаких причин скрывать, кто он, — не удерживается и снова начинает плести паутину лжи. Он представляется чужестранцем, который когда-то знал его сына. Герой словно оказывается заложником собственного посттравматического синдрома: он заперт в модели поведения, которая больше не нужна.

Поэма виртуозно играет с темой имени и самосознания с самых первых строк. В проеме — вступлении, где бард по традиции должен назвать своего героя и тему, — имя Одиссея вообще не упоминается. Автор называет его просто: «муж» (man). Эта странная фигура умолчания ставит перед нами вопрос: как мы определяем личность? По имени? По поступкам?

На протяжении всех двенадцати тысяч строк повествования автор и персонажи настойчиво избегают произносить имя Одиссея вслух. Жена и сын, говоря о нем, чаще всего используют местоимение ekeinos — «тот человек». В одной из самых известных сцен поэмы Одиссей говорит Циклопу, что его зовут «Никто» (outis). И когда ослепленный великан кричит своим собратьям, что «Никто» лишил его зрения, те спокойно расходятся по домам.

Тонкая ирония этой шутки заключается в том, что «Никто» — это одновременно и маскировка, и чистейшая правда. Спустя двадцать лет отсутствия все, включая жену и сына, считают Одиссея погибшим. Он действительно превратился в «никто»: затерянный в океане странник, зависимый от капризов стихии и милости чужаков, лишенный добытых в Трое богатств и доведенный до нищеты.

В девятнадцатой книге старая няня узнает вернувшегося под видом нищего царя по шраму на ноге. Этот эпизод запускает не только сцену узнавания, но и воспоминание о том, как дед давал Одиссею имя, восходящее к греческому слову «страдание» или «приносящий боль». Личность героя в итоге оказывается невероятно сложной и многогранной: он одновременно царь и нищий, великий герой и «никто», вернувшийся победитель и человек, чье имя буквально расшифровывается через боль.

Неудивительно, что благодаря своей психологической и сюжетной глубине «Одиссея», в отличие от «Илиады», породила бесчисленное множество жанров и литературных подражаний. Поскольку эта книга рассказывает о вечном страннике (потерянной душе — как в буквальном, так и в метафизическом смысле), она ощущается поразительно современной. Её сюжет содержит зачатки научной фантастики, фэнтези, плутовского романа и даже романтической комедии.

Она оказалась неисчерпаемым колодцем для писателей всех эпох: от Данте Алигьери до Джеймса Джойса («Улисс»), от Дерека Уолкотта («Омерос») до современных писательниц вроде Мадлин Миллер («Цирцея») и Маргарет Этвуд («Пенелопиада»), которые вывели незабываемых гомеровских женщин на первый план своих книг.

«Илиада» и «Одиссея» в конечном счете одинаково сложны, глубоки и гениальны. Если мы отдаем предпочтение одной из них, это говорит лишь об особенностях нашего личного темперамента, но никак не о качестве самих произведений. Мы неизбежно тяготеем к какому-то одному полюсу — даже большинство профессиональных филологов-классиков, признают они это или нет, делятся на «людей Илиады» и «людей Одиссеи». К счастью, делать этот выбор окончательно нас никто не заставляет.

Даниэль Мендельсон

Примечания:

1. Даниэль Мендельсон (Daniel Mendelsohn): Автор этого эссе — не просто сторонний критик, а один из ведущих американских переводчиков с древнегреческого. Его перевод «Одиссеи» стал большим событием в академических и литературных кругах США. Это придает эссе особую авторитетность: Мендельсон знает текст на уровне тончайших лингвистических нюансов.
2. Поэма о мужчинах и женщинах: Цитата Ричарда Бентли («Илиаду» Гомер создал для мужчин, а «Одиссею» — для женщин) подчеркивает разницу атмосфер. «Илиада» — это мир лагеря, сражений, мужского соперничества и кодекса чести. «Одиссея» — это мир дома, семьи, воспитания детей, женской верности (Пенелопа), женского коварства (Клитемнестра), магии (Цирцея) и божественного покровительства (Афина).
3. Величайшее поколение (The Greatest Generation): Термин, используемый в США для обозначения поколения людей, которые выросли в тяжелые годы Великой депрессии и затем сражались во Второй мировой войне. Для них трагический стоицизм и окопная правда «Илиады» были гораздо понятнее, чем сказочные допущения «Одиссеи».
4. «Никто» (Outis) и игра слов: На древнегреческом языке фраза «Никто меня не силой губит» звучит как «Mē tis me biazeis». Словосочетание mē tis («никто») по звучанию совпадает с именем Mētis, что переводится как «мудрость», «хитроумность». Таким образом, представляясь «Никем», Одиссей буквально называет свое главное качество — «хитрость». В переводе этот филологический подтекст аккуратно компенсирован акцентом на иронию ситуации. По-русски она известна ещё по классическому переводу Н. И. Гнедича («Никто меня губит»)
5. Фильм «Возвращение» (The Return, 2024): Психологическая драма режиссера Уберто Пазолини. Рэйф Файнс играет Одиссея, вернувшегося на Итаку постаревшим, сломленным и страдающим от тяжелейшего ПТСР (посттравматического синдрома), а Жюльет Бинош играет измученную ожиданием Пенелопу. Это отличный пример «серьезной» адаптации «Одиссеи» без спецэффектов, ориентированной исключительно на психологизм.
6. Проем (Proem): Термин классической филологии, обозначающий первые вводные строки эпической поэмы, в которых певец формулирует тему произведения и призывает Музу (например: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…» в «Илиаде» или «Муза, поведай мне о многоопытном муже…» в «Одиссее»).
7. Лотофаги (Lotus-Eaters): Народ, питающийся лотосом, который вызывает забвение и лишает человека желания возвращаться домой. Этот эпизод стал одним из важнейших литературных символов соблазна забвения.
8. Евриклея: Автор не называет по имени старую служанку, но русскому читателю знакомее именно это имя.

И ещё:

Мендельсон очень точно обращает внимание на то, что приключения занимают лишь небольшую часть поэмы. В массовом сознании «Одиссея» — это циклоп, сирены, Сцилла и Харибда. На самом деле большая часть произведения посвящена ожиданию, узнаваниям, разговорам, семье, памяти и идентичности. Именно поэтому романисты XX и XXI веков обращаются к ней гораздо чаще, чем к «Илиаде».

Интересно, как он интерпретирует сцену с именем «Никто». Обычно её воспринимают просто как остроумную хитрость Одиссея. Автор эссе предлагает более глубокое прочтение: спустя двадцать лет странствий герой действительно стал «никем». Он утратил всё, что определяло его личность, — дом, власть, имущество, общественное положение. Это уже почти экзистенциальный мотив, удивительно современный.

Есть ещё одна деталь, о которой Мендельсон лишь намекает, но которую очень любят современные исследователи. В «Илиаде» Ахилл знает, кто он такой. Его трагедия заключается в выборе между долгой жизнью и вечной славой. Одиссей же почти всё время отвечает на вопрос «Кто ты?» разными именами. Его путь — это постоянное изменение ролей: царь, воин, нищий, странник, рассказчик, лжец, муж, отец. В этом смысле «Одиссея» оказывается поэмой о текучей человеческой идентичности — теме, которая особенно близка современной литературе.