Маленькая лилия. Глава 14. Мальчик

Странности начались во вторник, когда густой запах свежеоструганной древесины, непрерывно исходивший от школьного тента, внезапно смешался с острым, ржавым, металлическим духом надвигающегося океанского шквала.

Это случилось в самый разгар полуденного занятия — в тот момент, когда Мико, стоявшая перед сорока парами выжидающих детских глаз, объясняла разницу между числами «двенадцать» и «двадцать». Вместо счётов она использовала латунные пулемётные гильзы, с сухим звоном выкладывая их ровным рядком на перевёрнутом американском снарядном ящике. Звук детских голосов заполнял брезентовый тент, как тёплая, стоячая вода заполняет терракотовую чашу: то был монотонный, убаюкивающий шорох коллективного счёта, шёпот букв и скрип угольных палочек по серому упаковочному картону. Солнце безжалостно продавливало парусину сверху, превращая тент в раскалённую, душную, тяжело дышащую мембрану, и от нагретых полотнищ тянуло старым, горьковатым запахом машинного масла, который въелся в волокна ткани за годы войны.

Юрико заметила пропажу не сразу. Она стояла у самого края тента, помогая самым маленьким ученикам выводить углём иероглиф «вода» — три волнистые вертикальные линии, простые и естественные, как само дыхание. В какой-то момент она почувствовала, что пространство в третьем ряду, у крайнего бамбукового столба, странно опустело. Обычно Хината, как самопровозглашённый староста, сидел там с самым важным видом, а после уроков помогал собирать гильзы обратно в мешок. Теперь же на смятой циновке, ещё хранившей тепло его худенького тела, лежал лишь обломок древесного угля да огрызок карандаша. Самого Хинаты не было. Он выскользнул бесшумно, словно растворился в горячем воздухе.

Юрико обернулась к Мико. Их глаза встретились на полпути — этот короткий, немой, мгновенный сигнал они научились ловить за месяцы совместной жизни в пещерах. Мико чуть заметно, едва уловимо качнула головой: не сейчас. Не перед детьми. Потом.

Но когда на следующий день, в среду, история повторилась, лёгкая и прозрачная, как утренняя паутина, тревога к вечеру превратилась в липкий, осязаемый, холодный ком в самом низу живота. Джунгли, подступавшие к разрушенному Мавасиасато вплотную, не были местом для детских прогулок. Остров всё ещё был смертельно опасен: заросли дышали скрытой угрозой — неразорвавшимися минами в густой траве, ржавыми артиллерийскими снарядами, ядовитыми змеями и бродячими, обезумевшими от голода собаками.

— Надо с ним поговорить, — жёстко сказала Мико, отмывая руки от угольной пыли у каменного колодца, когда солнце коснулось верхушек холмов. Её голос звучал сухо и ровно, как щелчок хирургических ножниц. — Без увиливаний. Начистоту.

Юрико молча кивнула, глядя на темнеющую, затихающую кромку леса.

Они ждали его вчетвером. Кохэку принципиально не зажигала керосиновую лампу, и фанерный дом до самого потолка был заполнен густыми, фиолетовыми, зыбкими тенями октябрьского вечера. В очаге медленно, с едва слышным шипением остывал печёный батат, наполняя комнату сладковатым, густым, домашним ароматом, который сейчас казался почти издёвкой над их напряжённым, звенящим ожиданием. Сома сидел у порога, его деревянный протез, стянутый железным обручем, неподвижно упирался в утоптанный земляной пол. Он методично, с едва заметным шорохом точил тесак о брусок, не поднимая глаз. Мико и Юрико замерли на низких скамейках. Тишина в лачуге стояла такой плотности, что казалось, можно было услышать, как по старым стропилам ползёт одинокий древесный муравей.

Хината появился, когда на чернильном небе уже проступили первые, острые и холодные, как иглы, звёзды, а деревня окончательно налилась густым синим сумраком.

Мальчик вошёл боком, стараясь казаться незаметным, буквально втираясь спиной в дверной косяк. В руках он бережно нёс что-то зажатое — крохотное, белое, скомканное. От его рубашки на трёх пуговицах несло сырой землёй, плесенью и странным, резким, удушливым запахом гниющей лесной листвы — тем самым запахом, который Юрико слишком хорошо помнила по своим скитаниям. Колени мальчика были покрыты свежей, ещё влажной фиолетовой глиной, а на правой щеке алела тонкая царапина от колючего кустарника. Голос его, когда он заговорил, прозвучал непривычно тихо, почти беззвучно — так говорят дети, которые точно знают, что виноваты, и надеются, что если говорить достаточно тихо, наказания удастся избежать.

— Добрый вечер, — буркнул Хината, не поднимая головы, и его маленькие грязные пятки нервно застучали друг о друга: тук-тук, тук-тук. Бессознательный, испуганный ритм.

— Добрый, — ответила Юрико, соскальзывая со скамейки на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. — Иди сюда. Сядь.

Мальчик послушно устроился на перевёрнутом ящике из-под патронов. Его босые ноги не доставали до пола и сиротливо болтались в воздухе.

— Хината, — Мико сделала шаг вперёд, её руки были строго скрещены на груди. Голос оставался ровным, как натянутая нить. — Ты снова убежал в самый разгар урока. Ты уходишь каждый день и возвращаешься только в темноте. Ты не говоришь, куда ходишь. И ты забираешь из дома вещи.

Мальчик вздрогнул. Его болтающиеся пятки мгновенно замерли. Нижняя губа упрямо выпятилась, плечи напряглись, превращая его фигурку в маленькую, неприступную крепость.

— Зачем они тебе? — тихо спросила Юрико, заглядывая в его круглые, застывшие глаза.

Хината молчал, судорожно сминая пальцами грязный край рубахи.

— Бинт, — глухо раздалось из темноты угла. Сома отложил тесак. Металл звякнул о камень. — Ты взял чистый медицинский бинт. Из тех стерильных запасов, что сержант Кимура привёз для школы. Зачем тебе чистая марля в лесу, штурман?

В огромных, тёмных глазах ребёнка застыло то особенное, замирающее выражение, с каким дикие лесные зверьки смотрят на охотника: не вызов, не страх, а абсолютное, концентрированное внимание, готовое в любую секунду превратиться в побег.

Тогда Сома медленно поднялся со своего места. С тяжёлым, глухим стуком — тук — деревянная нога ударила в пол, заставив мальчика вжать голову в плечи. Солдат подошёл к Хинате и опустился перед ним на своё здоровое колено. От Сомы пахло крепким табаком, кедровой стружкой и той надёжной, усталой мужской силой, которой Хинате так не хватало.

— Послушай меня, Хината. Посмотри на меня, — Сома протянул свою огромную шершавую ладонь и мягко коснулся плеча мальчика. — Мы здесь — твоя семья. Понимаешь? Самая настоящая, новая семья. А у семьи не должно быть секретов, которые могут кого-то убить. В лесу полно железа, которое взрывается. Если ты в беде, или кто-то другой в беде — просто скажи нам. Рассказывай. Мы не будем ругаться. Но мы должны знать.

Мальчик долго, не мигая, смотрел на Сому. Потом перевёл взгляд на Юрико. На Мико. На Кохэку, которая замерла у колоды с мокрой чашкой в руках и ободряюще, понимающе кивнула из темноты. Четыре пары глаз. Четыре человека, которые не бросили его. Которые каждый вечер ждали его у этого очага.

Маленькая крепость Хинаты дала трещину. Он тяжело, прерывисто вздохнул полной детской грудью, отчего его тонкая рубашка натянулась на выпирающих ключицах, шмыгнул носом и заговорил. Голос его звучал плоско, сбивчиво, с той особенной детской несвязностью, с какой пересказывают страшные сны, путая причину и следствие и не понимая до конца, какая именно деталь может оказаться опасной для взрослых.

— Это было недавно… пару недель назад, — начал он, крепче сжимая край рубахи. — Я видел человека. Он был очень-очень худой и грязный. Совсем страшный. Он лазил в чужом огороде, там, на самом краю деревни, где живёт старая бабка с палкой. Он копался в земле руками. Сам. Вот так — копал и копал, искал что-то. Батат, наверное. Или редиску. Ему было очень плохо, он даже шатался. Я подумал, что это вор, и пошёл за ним. Тихо-тихо, как кошка. Он меня не слышал, потому что всё время оглядывался и хромал.

Мальчик перевёл дух, собирая слова, как собирают рассыпанные по полу камешки.

— Он ушёл далеко в джунгли. Туда, за большой чан с гнилой водой, где ручей выходит из-под камней. Там есть старая глубокая яма под корнями большого дерева. Я спрятался за кустами дикого пандануса и смотрел. Их там двое. Солдаты.

— Солдаты? — тихо переспросила Кохэку, невольно прижимая ладонь к груди.

— Да. В форме, только она вся рваная, чёрная от грязи и горелым пахнет. Один совсем плохой. Он лежит на сухих листьях и всё время стонет. Тихонько так: «у-у-у», чтобы американцы не услышали. У него нога… сломана, наверное. Она кривая-кривая, распухла и стала синяя, как слива. И воняет от неё очень плохо. А второй солдат, который еду в огороде искал, он большой, с чёрной бородой, но у него на голове белые волоски есть, как у дедушки. Он сидит рядом с ним. У них ничего нет, только одна железная фляжка и грязные тряпки. Тот, который с бородой, он плачет иногда. Я слышал. Лежит и плачет. А потом перестаёт. А потом снова.

Юрико чувствовала, как у неё пересыхает в горле. Мико стояла неподвижно, как каменное изваяние, и только её пальцы чуть сильнее впились в собственные локти.

— Это японские солдаты? — ровно спросила Мико.

— Да, — кивнул Хината. — У них одежда зелёная. И у одного на поясе висит железный ножик маленький. Но они не страшные, правда! Они просто очень, очень грустные. И голодные. Я… я не хотел, чтобы они умерли, как те, в пещерах. Я же знаю, как это… когда один в лесу и страшно. Поэтому я носил им еду. Из наших запасов брал. Ихние галеты, армейские, твёрдые. И воду в консервной банке таскал. Я приходил, тихонько оставлял еду на камне рядом с их ямой, а сам сразу убегал.

Мальчик запнулся, его лицо судорожно скривилось, словно он снова почувствовал тот лесной запах.

— А потом… мне стало страшно, что у него нога совсем сгниёт. Я видел такое в лесу, раньше. До вас. Когда рана гниёт — человек умирает. И я… я взял наш чистый бинт. Марлю. Я попробовал поменять ему повязку. Старая тряпка была совсем мокрая, чёрная и вонючая. Я её снял, а под ней… очень страшно. Всё раздулось. Он как закричит, когда я тронул! Но я сказал: «Не кричи, дядя». И он затих, потому что понял, что я помогаю. Я обмотал новым бинтом. Аккуратно-аккуратно, как Мико-нээ меня учила. Она всегда говорит: надо мотать ровно, не сильно и не слабо, чтобы кровь ходила. Я так и сделал. А сегодня этот дядя с бородой меня поймал за руку…

Кохэку опустила чашку.

— Они птичку поймали, маленькую, сварили её в банке. И мне дядя давал лапку. Она была тёплая ещё, когда он её поймал… Но я не стал кушать.

— Почему? — тихо, с едва заметной вибрацией в голосе спросила Мико.

— Потому что мне стало жалко птичку, — опустил голову Хината. — Она же тёплая была. Живая.

Юрико закрыла глаза. За её веками с пугающей отчётливостью встал образ: ребёнок, круглый сирота войны, стоит на коленях в сырой лесной яме перед гниющим заживо взрослым мужчиной и бережно, крошечными пальцами наматывает белый марлевый бинт. Делает это ровно. Не сильно и не слабо. Потому что запомнил. Потому что на этом проклятом острове у него не было другого ответа на чужую боль.

Тишина в доме стала густой и тяжёлой, как патока. Солдаты несуществующей армии. Призраки, которые не сдались, не услышали по радио голос Императора или просто до безумия боялись выйти к американцам.

Сома медленно выдохнул через нос, поднимаясь с колена. Его деревянный протез снова глухо стукнул по глине.

— Завтра с утра, с рассветом, — жёстко, по-военному сказал он, переводя взгляд на сестру. — Хината отведёт меня к ним. Я поговорю с ними. Если они наши, их нужно выводить из леса, пока их не нашли патрули.

— Нет, — отрезала Мико. Её голос разрезал сумрак комнаты, как клинок. — Мы пойдём с Юрико. Если у раненого гангрена или заражение, ему нужна не твоя беседа, Сома. Ему нужна срочная медицинская помощь. Я умею вскрывать, промывать и чистить гноящиеся раны, я видела это в госпитале сотни раз. Ты — нет. Если ты пойдёшь один, ты принесёшь им только солдатские разговоры. Мы принесём им шанс выжить и дойти до деревни на собственных ногах. Хината отведёт нас.

Сома нахмурился, недовольно покусывая губу и перенося вес тела на протез:

— Это не женское дело, Мико. Они могут быть вооружены. Одичавшие, отчаявшиеся люди в лесу смертельно опасны, они могут выстрелить со страху.

— У одного из них гниёт нога, он не может стоять, — непреклонно парировала Мико, глядя брату Юрико прямо в глаза. — Они не станут стрелять. Мы справимся. Это наши пациенты, Сома.

Юрико шагнула вперёд и встала рядом с подругой. Их плечи соприкоснулись:

— Мы пойдём вдвоём, брат. Так будет правильно. А ты завтра останешься за главного в школе. Проведёшь занятия вместо нас, пока мы будем в лесу.

Сома моргнул. Его рот приоткрылся, потом закрылся, лицо выразило крайнюю степень изумления, словно его попросили станцевать перед американским генералом.

— Что?! — он аж поперхнулся воздухом. — В школе? Я? Чем мне с ними заниматься, Юрико? Я не учитель! Я путаю ваши иероглифы, я половину знаков забыл. Я бывший солдат с деревяшкой вместо ноги. Что я им буду рассказывать? Как копать окопы полного профиля или как чистить затвор винтовки типа «38»?

Юрико позволила себе короткую, мягкую улыбку — впервые за этот долгий, изнурительный вечер. Напряжение в комнате наконец начало спадать.

— Не надо окопов, Сома. Как раз наоборот, — тихо сказала она. — Научи их чему-нибудь полезному. Тому, что действительно пригодится им в этой новой, поломанной жизни. До войны ты был помощником бондаря, я же помню. Твои руки помнят дерево. Займи их делом. Устрой им урок труда. Покажи мальчишкам, как правильно держать молоток, чтобы не отбить пальцы. Как забить гвоздь в доску, чтобы он не согнулся. Как пилить ручной пилой и не сломать полотно. Как вырезать острый колышек для забора, как связать прочный узел на верёвке, как починить разваливающуюся стену. Все эти дети живут среди обломков, Сома. Если они научатся делать руками хоть что-то осязаемое, они перестанут чувствовать себя беспомощными жертвами. Дай им этот навык выживания.

Сома долго молчал. Он переводил взгляд с Юрико на Мико, и на его измождённом, заросшем колючей щетиной лице медленно, с трудом, словно провернулся старый ржавый шарнир, проступило выражение, которого Юрико не видела с самого момента его возвращения из плена. Это была не улыбка — нечто гораздо более важное. Крошечный, едва различимый проблеск обретаемого смысла. Он всегда работал руками, но работал молча, угрюмо, видя в труде лишь тяжёлую, постылую необходимость. А теперь сестра сказала ему: твои руки нужны этим детям. Твой навык — это не пережиток прошлого. Это их спасение.

— Ладно, — глухо проворчал Сома, убирая тесак в ножны. — Ладно. Я попробую. Но если этот детский сад разнесёт тент или они разбегутся по кустам — я не виноват.

— Не разбегутся, — уверенно отозвалась Мико. — Им некуда бежать.

Сома коротко, сухо хмыкнул. В этом звуке было больше тепла, чем во всех параграфах школьных учебников. Он посмотрел на Хинату, который сидел на ящике, переводя взгляд с одного взрослого на другого, как зритель на теннисном матче. Плечи мальчика наконец полностью расслабились, спина разжалась. Он нёс этот колоссальный, неподъёмный груз — тайну двух прячущихся в грязи людей — несколько недель. И теперь он наконец переложил его на сильные, надёжные взрослые руки.

Кохэку, стоявшая у колодца, вытерла руки о передник, подошла к мальчику и мягко взяла его за крошечную ладонь, увлекая внутрь дома:

— Иди мыться, штурман. Начисто вытри ноги. Потом поешь, и спать. Завтра тебе рано вставать — поведёшь девчонок в джунгли.

Хината покорно пошёл за ней. На самом пороге он обернулся и посмотрел на Юрико — долгим, глубоким, совсем не детским взглядом, в котором больше не оставалось ни страха, ни вины за украденные бинты. Только абсолютное, чистое доверие: я всё рассказал. Теперь вы знаете. Теперь всё будет правильно.

Ночью Юрико лежала на тонкой циновке между Мико и Хинатой и не могла сомкнуть глаз. Мальчик спал крепко, ровно и глубоко, свернувшись калачиком. Его маленькие пальцы во сне крепко, судорожно обхватили её указательный палец — этот привычный, ночной, неосознанный детский жест каждый раз заставлял сердце Юрико сжиматься от щемящей нежности. Шестилетний ребёнок, который не смог пройти мимо чужого страдания. Ребёнок, которому стало жалко тёплую живую птицу. Ребёнок, который перевязывал гниющую плоть взрослого мужчины так, как учила Мико-нээ.

Она думала о тех двух людях, которые сейчас замерзали в сырой яме под корнями дерева за дальним холмом. О том, что уже завтра на рассвете она увидит их лица. Что она почувствует? Гнев? Жалость? Липкий страх? Это были японские солдаты. Те самые, которые до последнего патрона стреляли в американцев, которых артиллерия перемалывала в фарш на южных скалах острова — и одновременно те, которые когда-то были точно такими же маленькими мальчиками, как Хината. С такими же матерями, которые когда-то ждали их на порогах далёких бумажных домов в префектурах Ямагата или Кумамото.

Рядом Мико лежала абсолютно неподвижно, уставившись в потолок, и Юрико точно знала: она тоже не спит. Мико никогда не спала накануне того, что требовало быстрых и точных решений. Она лежала, напряжённо вслушиваясь в ночные звуки острова, мысленно перебирая в голове содержимое школьной аптечки: марлевые отрезы, ножницы, раствор марганцовки, чистое мыло, сухие травы Хисы. Она строила геометрию из хаоса, составляла чёткий план действий. Потому что завтра утром нужно будет не думать и не плакать. Завтра нужно будет действовать.

Юрико закрыла глаза. Шрамы-полумесяцы на её левой ладони молчали. Джунгли за тонкими фанерными стенами дома шуршали своей огромной, влажной, глубокой, абсолютно равнодушной к человеческому горю жизнью.

А где-то там, в темноте под корнями, два человека ждали рассвета. Они ели грязный батат, вырванный из чужого огорода, и тихо плакали, чтобы никто не слышал. Они ещё не знали, что мальчик всё рассказал. Они не знали, что к ним уже идут.

← Пролог
Глава 15. Ящерица, солдат и часовой →