Наши сердца. Глава четырнадцатая. Симфония распада

Утро началось с медленного, вязкого выныривания из той глухой, блаженной глубины, где не существует ни имён, ни временных отрезков, ни зафиксированных в журналах диагнозов.

Он проснулся от запаха. Не от звука, не от шуршания ветвей за осыпавшейся кладкой — от запаха. Густого, тёмного, пропитанного костусом, ночным жасмином, гниющей древесной корой и чем-то ещё — едва уловимым, тёплым, солёным, кровяным, — той самой магической парфюмерией живого тела, которую выделяла кожа Имани, когда она спала.

Лео лежал на боку на узкой армейской койке, зажатый между двумя горячими плоскостями — шершавым солдатским одеялом и её дыханием. Он дышал этим воздухом медленно, жадно, глубоко, словно человек, долго пробывший под водой и наконец дорвавшийся до поверхности. Бетонный свод старого бельгийского бункера, покрытый пятнами селитры, лишайника и ржавыми потёками полувековой давности, медленно проявлялся сквозь предрассветную синеву.

На его груди, прижавшись влажной щекой к ключице, покоилась рука Имани. Её левая ладонь лежала на его рёбрах — чуть согнутая, тёплая, с плотно сжатыми пальцами. Медный бабушкин браслет на её запястье тускло поблёскивал в серой мгле.

Прошедшая ночь не просто случилась — она заполнила собой всё пространство, вытеснив из памяти прошлые жизни. Это была их вторая ночь, но первой — той, полупризрачной, пьяной, в Киншасе — будто и не бывало. Тогда осталась лишь тень на зеркале да запах на измятой подушке. Теперь же границы их тел расплавились в конголезской духоте, растворились в невидимом, первобытном пространстве.

Лео помнил её наплывами, вспышками: шершавую ткань, солоноватый вкус её кожи у основания шеи, как её длинные, сильные пальцы впивались в его плечи, и как её шёпот на незнакомом языке срывался на низкий, горловой стон. Но главным было другое. Там, в абсолютной темноте, когда их дыхание слилось в один прерывистый гул, Лео физически ощутил, как исчезло его проклятое двойное сердцебиение. Чужеродный, гидравлический, чудовищный ритм органа-симбиота затих, подчинившись ровному, бешеному, чистому пульсу Имани. Казалось, они стали единым механизмом. Одной кровеносной системой на двоих, замкнутой через раскалённый металл двух медных браслетов. Одно дыхание. Одно сердце на двоих — совсем как в ту самую ночь слепоты, когда весь внешний мир сократился до точки соприкосновения двух тел.

Это было лучше любого медицинского заключения, выше любой генной расшифровки. Лео лежал в полумраке, он слушал её ровный вдох и впервые за долгие месяцы чувствовал не страх пред вырождением, а покой. Физический, костный покой человека, чья плоть наконец-то перестала быть полем боя и стала домом.

Около десяти часов утра сухую тишину леса разорвал надрывный, кашляющий рык старого дизеля.

Заброшенная база бельгийских парашютистов была совсем крошечной — всего два приземистых бетонных блока, вросших в холм, да небольшой плац, который джунгли давно взломали и пережевали мощными, узловатыми корнями фикусов. Лианы сплетались над крышами плотным зелёным шатром, делая это место совершенно невидимым для авиации и спутников.

Из вынырнувшего из зарослей измятого бежевого «Паджеро» выбрался Касонго — один из доверенных людей Илунги. Это был жилистый, выжженный солнцем конголезец с быстрыми глазами и не расстающийся с самокруткой из местного табака.

— Илунга приветствует, — лаконично бросил Касонго, сплёвывая сухую травинку и с грохотом откидывая задний борт джипа.

Воздух мгновенно наполнился суетой выгрузки. Касонго вытащил две пятидесятилитровые канистры с соляркой, мешки с ямсом, диким чесноком и зелёными бананами, а затем выудил завёрнутый в свежие банановые листья крупный, ещё сочащийся тёмной кровью кусок свежей антилопы.

— Наёмники из Southbridge пока в деревню не спускались, — проговорил он, вытирая пот со лба замасленной ветошью. — Стягивают патрули к основному периметру рудника. Чего-то ждут. Или кого-то выслеживают в горах. Илунга велел вам сидеть глухо и на открытые поляны не выходить.

Из глубины салона он извлёк белое квадратное зеркало антенны Starlink, роутер в защитном кейсе, бухту кабеля и объёмную тканевую сумку.

— Одежда. Что нашлось на базаре в Ликаси, — Касонго кивнул Имани, которая подхватила пакеты с едой. — А солярка для генератора. Он в заднем пристрое, я недавно проверял масло. Заведётся с пол-оборота. Если что — Илунга проверяет почту раз в день. Пароль на сеть он передал: Kolwezi-1960.

Через пять минут джип развернулся на узкой колее и исчез, оставив после себя лишь сизый дым выхлопа, который тут же жадно всосала в себя дождливая стена джунглей.

Они разделили обязанности без лишних слов. Имани зашла в главный блок, где сохранилась старая чугунная печь и закопчённая каменная раковина, чтобы разложить продукты. Лео занялся связью и обустройством лаборатории.

Он втащил антенну Starlink на плоскую крышу бункера, замаскированную свисающими лианами, направил тарелку на юго-запад и протянул кабель вниз. Индикатор мигнул изумрудным светом — канал был чист и стабилен.

Закончив с проводами, Лео остановился в дверном проёме кухни и замер, опершись о шершавый косяк.

Имани стояла спиной к нему. Она уже успела переодеться в привезённые Касонго вещи — простые, слегка потёртые джинсы и мужскую хлопковую рубашку защитного цвета, рукава которой были небрежно закатаны по локоть. Она ловко, точными движениями нарезала мясо широким ножом на деревянном бруске. В воздухе уже плыл густой, уютный аромат жарящегося чеснока, пальмового масла и раскалённого железа.

Лео смотрел на неё с внезапным, щемящим чувством в груди. Всё это время — от мрачного бара в Киншасе до вчерашнего костра — он видел в ней загадочную фаталистку, роковую женщину из городских легенд, неприступную колдунью, хранительницу древнего и опасного рода. Он искал в ней символ, миф, биологическую загадку.

А сейчас перед ним стояла просто женщина. Живая, земная, современная двадцатитрехлетняя женщина. Она сдувала выбившуюся прядь волос со лба тыльной стороной ладони, слегка хмурилась, проверяя тягу в поддувале печи, и вполголоса тихо напевала какую-то старую американскую поп-песню, услышанную, видимо, по радио в Киншасе.

…Just how your love can do what no one else can…

В этой её бытовой обыденности, в этом простом, домашнем движении рук с ножом и доской таилась такая хрупкая, пронзительная красота, что Лео на секунду забыл, где они находятся. Ему безумно захотелось подойти сзади, обнять её за талию, уткнуться лицом в шею и никогда больше не выходить из этого затерянного в Конго бетонного квадрата.

Она обернулась, поймала его взгляд и чуть улыбнулась — просто, тепло, без шаманской тайны, как улыбаются люди, которые устали вместе с тобой и разделяют этот покой.

— Скоро будет готово, — сказала она. — Иди занимайся своими приборами.

Для лаборатории Лео выбрал отдельное, самое дальнее помещение во втором блоке — бывший бельгийский командный пункт. Глухая комната без окон, с толстыми железобетонными стенами, где пахло затхлой сыростью и сухой известью.

Он вынес оттуда труху сгнившей мебели, протёр длинный дубовый стол, расставил портативный секвенатор MinION, контейнеры с образцами, микроскоп и реагенты. Подключил ноутбук к сети. Работа успокаивала. Механические, привычные действия врача-эпидемиолога возвращали ему чувство контроля над собственной жизнью.

После двух часов дня зной стал невыносимым. Лес за стенами словно вымер, оглушённый сухим, звенящим жаром.

Лео сидел за столом, вглядываясь в монитор. И тут это вернулось.

Сначала на правом запястье поползли мурашки. Медный обруч начал стремительно терять тепло, превращаясь в обруч из твёрдого, пронзительного льда. Затем этот холод рухнул глубоко внутрь — в вены, в суставы, в костный мозг. Лео дёрнулся, его челюсти самопроизвольно сжались с сухим треском. Второе сердце за грудиной проснулось мгновенно, без раскачки, ударив с такой дикой, гидравлической силой, что в глазах всё поплыло тёмными кругами.

Озноб был выворачивающим, поглощающим. Лео попытался встать, но ноги не держали.

Где? — билась в его раскалённом мозге единственная яростная мысль. — Где я подцепил это? Где произошёл сбой?

Вспышки воспоминаний начали кружиться перед глазами, распадаясь на мозаику.

В бараке? В лаборатории? В тот день, когда он спешно, сорванными от нервов пальцами центрифугировал неразбавленную сыворотку крови Мориса и шахтёра Бенги, и едва заметная микрокапля аэрозоля вырвалась из-под крышки пробирки, въевшись в слизистую?

Или… или у того проклятого провала в штольню?

И Лео увидел это. Нет. Не себя. Других.

Вечер, ржавое солнце Верхней Катанги, рваный зев брошенной шахты. Древний, заброшенный штрек, из которого вырвался плотный, чёрный туман — тысячи гигантских листоносых летучих мышей. Они неслись сплошным шуршащим потоком, сбивая с ног, бьясь о грязные, красные лица кожаными крыльями. Запах — смесь гуано, озона, сладкого и тяжёлого, пурпурного пара, поднимавшегося из глубин радиоактивного разлома. Они все дышали этой пылью. Все.

Лео с трудом дотащился до двери. Врезной замок давно осыпался трухой. Дрожащими, наливающимися свинцом руками он схватил тяжёлый металлический табурет и с силой вбил его спинку под дверную ручку, намертво подпирая створку.

Он вернулся к столу, зубами размотал пластиковую упаковку шприца. Жгут на предплечье. Игла легко вошла в набухшую тёмную вену.

В прозрачный цилиндр хлынула кровь. Она была чудовищно густой, почти чёрной, с гранатовым опаловым отливом на свету лампы.

Лео зарядил картридж в анализатор, капнул реагент и запустил протокол.

Время превратилось в густой кисель. Мышцы скручивало так, словно их выжимали невидимые щипцы. Воздух казался состоящим из стеклянной крошки. Лео сидел на полу, прижавшись лбом к холодному краю дубового стола, и слушал, как гудение MinION сливается с хаотичным, рассинхронизированным стуком двух сердец в собственной груди.

Экран мигнул. Графики выстроились в ряд.

Лео сфокусировал мутный взгляд на мониторе.

Вирус не просто жил в нём. РНК-последовательность совершила новый скачок. Геном снова перестроился. У девочек из деревни Бата-Колé вирус засыпал, растворяясь в тканях без следа. Но в организме Лео — под воздействием радиации, подстёгнутый адской смесью адреналина и его собственной аномальной анатомии — штамм вёл себя беспощадно. Он форсировал слияние. Вирус массово замещал эритроциты кристаллоподобными перламутровыми структурами. Его тело перегорало заживо, пытаясь переварить эту биологическую трансмутацию.

Он поднёс дозиметр к своей левой руке. Прибор защёлкал частой, тревожной дробью. Стрелка замерла на отметке в 140 микрорентген в час. Его собственная кровь излучала радиацию.

Стук в дверь.

Деревянный массив содрогнулся.

— Лео? — голос Имани прозвучал глухо, но в нём уже звенела натянутая струна. Она почувствовала. Через стены, через землю, через вибрирующий металл браслета на своём запястье.

— Не… не входи! — выкрикнул Лео, но из спалённых жаром лёгких вырвался только слабый, надсадный сип.

— Лео, открой! Что с тобой?!

Ручка отчаянно задёргалась. Металлический табурет протяжно заскрипел по бетону.

— Имани, нет… Уходи! — Лео попытался подняться, но рухнул на колени, задев локтем стойку с пробирками. Стекло со звоном разлетелось по полу. — Это опасно. Я… я заражён…

В его мутящемся разуме, охваченном лихорадочным бредом, билась одна паническая мысль: он стал биологической бомбой. Если процесс распада вырвется наружу, он убьёт её одним своим дыханием, своей кровью, своим тёплым потом.

Он пополз по полу. В углу комнаты, прислонённый к бетону, стоял один из трофейных карабинов. Лео судорожно вцепился в холодный пластиковый приклад, подтягивая оружие к себе, словно этот кусок стали мог защитить мир от него самого.

Удар!

Дверная створка выгнулась, как будто в неё ударила вся тяжесть окружающих джунглей. Табурет со скрежетом поехал в сторону.

Ещё удар!

Старая петля с треском лопнула, и дверь с грохотом распахнулась настежь.

На пороге стояла Имани. В косых лучах закатного солнца, лившегося из коридора, её глаза казались двумя чашами, налитыми расплавленным янтарём. Она увидела его — стоящего на коленях в груде разбитого стекла, покрытого ледяной испариной, бледного, ссутулившегося над автоматом.

— Не подходи! — прохрипел Лео, судорожно вскидывая карабин и направляя ствол в пол перед её ногами. Пальцы дрожали на спусковом крючке. — Уходи, Имани! Прочь! Кровь… внутри меня всё рушится!

Имани не остановилась. Она даже не взглянула на оружие. Для неё этот израильский автомат был лишь мёртвой, бессмысленной железякой.

Она сделала три плавных, неторопливых шага и опустилась на колени прямо перед ним.

— Kanga motema te… — прошептала она.

Голос её ушёл в самый низкий регистр, превратившись в вибрирующий, утробный ритм.

— Kanga motema te… Kobanga te, nzela eza… Le nzela nionso…

Лингала. Древний, округлый язык, пропитанных дождями лесов полился из её губ. Лео не знал слов, но их смысл впечатывался прямо в его кости, в его разрывающееся второе сердце: Не закрывай сердце. Не бойся. Путь открыт. Иди до конца.

Её тёплые, сильные ладони легли на его заходившиеся в трясучке руки. Одно мягкое, но непреклонное движение — и она просто вытянула карабин из его обессилевших пальцев, отбросив тяжёлое оружие в сторону.

Лео попытался отстраниться, но её горячие ладони обхватили его мокрое от пота лицо.

— Смотри на меня, — прошептала она, переходя на французский, но сохраняя тот же гипнотический, шаманский ритм. — Смотри только на меня, белый доктор.

Она начала расстёгивать его камуфляжную рубашку. Пальцы быстро скользили по пуговицам, обнажая грудь, где под кожей отчётливо вздулись твёрдые, болезненные узлы.

Транс накрыл его мгновенно.

Серо-бетонные стены лаборатории вдруг поплыли, пошли зыбкими волнами и начали таять в душном зелёном мареве. Гудение секвенатора на столе превратилось в рокот миллиона цикад и шелест огромных кожистых крыльев под сводами деревьев.

Лео больше не чувствовал твёрдого пола под ногами. Имани стянула с него промокшую рубашку, её прохладные руки обвили его торс. От каждого её прикосновения бугристые узлы на его рёбрах таяли, отступали, отдавая тупую боль. Второе сердце замерло на мгновение — и снова пошло в такт с её пульсом.

Она подняла его на ноги, и он повиновался, абсолютно лишённый собственной воли, растворенный в её силе.

Ему казалось — или это происходило на самом деле? — что они вышли из бункера. Влажные лианы ласкали его голые плечи. Прохладная, мокрая земля пружинила под босыми ногами. В нос ударил сокрушительный, сладкий запах цветущих гигантских деревьев, преющей древесины и той самой багровой, радиоактивной влаги из глубинных штреков всех местных шахт.

Имани вела его за собой за руку. Её обнажённая спина скользила впереди, мерцая в свете невидимой луны. Она уводила его всё глубже в зелёную утробу ночных джунглей — туда, где не существовало ни вирусов, ни корпораций, ни военных наёмников, ни страха перед смертью. Туда, где дышала сама земля, принимая их обоих в своё тёмное, пульсирующее, бесконечное лоно.

Лео закрыл глаза. И перед ними, в кромешной темноте, на внутренней стороне век, проступили спирали. Тёмные, пульсирующие, вращающиеся… Спирали набирали скорость. Сужались. Сжимались. И Лео ушёл.

Глава пятнадцатая. Лео →
← Пролог