Наши сердца. Глава двенадцатая. Исход

Если бы раскалённый воздух Като-Томбе обладал гортанью и желудком, то это утро питалось бы запахами, которые в любом другом, нормальном месте показались бы совершенно несовместимыми, вызывая тошноту: влажная, истекающая едким потом резина генераторных ремней, острая, царапающая нёбо гарь дизеля, тёплый, дрожжевой аромат свежевыпеченного хлеба из лагерной кухни и тонкая, едва уловимая нотка горелого машинного масла, оседающая на языке вязким, склизким налётом.

Прошло три дня с тех пор, как Лео впервые спустился в малоприметный барак на самом краю осыпающегося обрыва. Три дня, которые слились в одну непрерывную, изматывающую процедуру: монотонная, режущая глаза работа у микроскопа, короткий, рваный, наполненный липким потом сон и медленное, пугающе осязаемое физическое врастание в чужеродную анатомию собственного, стремительно меняющегося тела.

Лео сидел под натянутым брезентовым навесом столовой, спасающим от слепящего солнца. Перед ним в щербатой кружке остывал густой эфиопский кофе — невероятно тёмный, терпкий, пахнущий жжёным деревом и оставлявший на белых стенках керамики мутные, грязно-коричневые потёки. На полированном, истёртом локтями наёмников деревянном столе лежала небольшая стопка бумаг: убористые рукописные дневники Мориса Брюне, графики секвенирования ДНК, шелестящие распечатки химических таблиц изотопного состава.

Но сегодня Лео никуда не торопился. Он сидел, неспешно откинувшись на жёсткую спинку деревянной скамьи, и просто наблюдал, впитывая реальность.

Его слегка воспалённые глаза скользили поверх исписанных листов, цепко фиксируя мелкие, незаметные на первый, поверхностный взгляд детали лагерной жизни. Внешне Като-Томбе функционировал как идеальные швейцарские часы. Наёмники ЧВК лениво перекидывались короткими, гортанными фразами на лингале и румынском, курили крепкие сигареты без фильтра, сплёвывая в рыжую пыль, методично, с лязгом чистили разобранные карабины. Но за этой привычной армейской рутиной Лео уже безошибочно угадывал другой, скрытый, колоссальный механизм.

Накануне утром, во время такого же долговременного, тягучего завтрака, Лео заметил кое-что важное. На территорию базы через южные ворота, тяжело переваливаясь на рессорах, въехал небольшой, сильно потрёпанный тентованный грузовик — японский Isuzu Elf с помятой, грязной крышей и густо заляпанным красной глиной кузовом. Водитель — молодой конголезец в пыльных, скрывающих глаза защитных очках — направил пыхтящую машину не к продовольственному складу, а к дальнему, глухому ангару с неприметной вывеской «IC Waze».

Прежде чем поднять громыхающие алюминиевые рольставни, двое охранников откинули задний борт грузовика для рутинной проверки. В этот короткий промежуток времени Лео, стоявший в паре десятков метров с горячей чашкой кофе в руках, успел сквозь утреннее марево рассмотреть содержимое.

В кузове плотными, аккуратными рядами стояли синие пластиковые бочки — стандартные, двухсотлитровые, со съёмными крышками, намертво стянутыми массивными стальными замковыми обручами.

Опыт работы подсказывали Лео: в таких специфических ёмкостях не возят ни солярку, ни питьевую воду, ни стерильные реактивы для ПЦР. Такие бочки повсеместно используют на крупных гидрометаллургических предприятиях для транспортировки гранулированных ионообменных смол — мощных сорбентов, применяемых при промышленном извлечении тяжёлых металлов из агрессивных растворов.

А когда грузовик, натужно рыча, медленно втягивался в густую полутень ангара, Лео успел разглядеть в глубине огромного помещения свёрнутые в длинные рулоны листы толстого чёрного полиэтилена высокого давления — стандартные гидроизоляционные коллекторы для кучного выщелачивания, — а также выстроившиеся вдоль бетонного основания стены стальные насосные станции, пахнущие заводской смазкой.

Это не была секретная база биологических исследований или банальная точка нелегальной добычи меди. Это была основа для полноценного, скрытого в джунглях, технологического узлового пункта для жидкостного процесса экстракции.

Принимать этот груз вышла лично Диана Пэтрашку. Она стояла у подножия бетонного пандуса в безупречной, хрустящей белой рубашке с засученными по локоть рукавами, уверенно удерживая в руках планшет, и о чём-то жёстко, без малейших эмоций говорила водителю. Лицо её в тот момент, освещённое косыми лучами, казалось высеченным из холодного серого гранита.

Но сегодня всё вокруг выглядело так, будто вчерашнего грузовика с синими бочками попросту не существовало. Дизель гудел на той же монотонной ноте. Тропическое солнце безжалостно въедалось в деревянный настил, вытягивая из него запах старой смолы.

Приглушённый скрип дерева вырвал Лео из воспоминаний.

Драгош Хория грузно опустился на скамью напротив. Бывший спецназовец пришёл без еды, без неизменного кофе, без своей привычной свиты. Он просто сел, неспеша положив свои огромные руки со сбитыми, побелевшими костяшками, покрытые густыми рыжеватыми волосами, на выцветшую, исцарапанную ножами поверхность стола. От него пахло хорошим, терпким табаком, щелочным мылом и почему-то — остро и тревожно — остывшим оружейным металлом.

— Как идут ваши исследования, доктор? — голос Драгоша прозвучал глухо и бесцветно, словно пройдя через толстый слой прессованного войлока. Его едва заметные глаза из-под затемнённых очков абсолютно равнодушно скользнули по сложным распечаткам на столе.

Лео медленно поднял отяжелевшие веки, протёр переносицу кончиками пальцев. Его лицо — вспухшее, с синеватыми, болезненными провалами под глазами и потрескавшейся, запёкшейся коркой на губах — не нужно было специально наигрывать. Он действительно выглядел как человек, медленно падающий в бездну полного физического истощения.

— Плохо, — признался Лео, глядя прямо перед собой. Он сделал долгую паузу, с трудом прочистил пересохшее горло и позволил своему голосу прозвучать максимально искренне и сухо. — Я… я в абсолютном тупике, Драгош.

— В каком смысле? — Хория даже не шелохнулся, ни один мускул на его лице не дрогнул.

— В мутациях… должна быть хоть какая-то логика, — Лео раздражённо постучал кончиком ногтя по извилистому графику секвенирования. — Любой патоген, даже самый агрессивный и дикий, вроде вируса Эбола или Марбург, подчиняется железным законам эволюционного давления. Всегда есть вектор адаптации, есть реакция на иммунный ответ носителя. А здесь… здесь мутационный дрейф выглядит абсолютно хаотичным. Словно безумным. Или… — Лео запнулся, сделав вид, что мучительно подбирает правильное слово, — или он адаптируется вовсе не к организму хозяина. А к некоему внешнему, невероятно мощному физическому фактору, которого мы просто не видим в условиях лаборатории. Складывается стойкое впечатление, будто вирус ведёт себя совершенно произвольно, реагируя на приливы и отливы невидимого океана.

Драгош долго, не моргая, смотрел на бумаги. Его взгляд не читал латинские буквы и цифры — он словно взвешивал саму плотность текста на листе, оценивая степень угрозы.

— Надеюсь, вы её найдёте. Последовательность, — наконец, свинцово произнёс он. Разговор, покачнувшись, медленно сполз в сторону тяжёлой тишины. — Мы все на это очень надеемся, Гонзалес. Время не играет на нас. Оно вообще здесь ни на кого не играет.

Лео подался вперёд, с силой опершись локтями о стол, и посмотрел наёмнику прямо в выцветшие глаза, стараясь пробить эту броню:

— IC Waze… это ведь только бумажная лицензия для прикрытия? Вы ведь здесь не только редкоземельные металлы копаете?

Драгош не отвёл взгляда. Но в его сузившихся зрачках не вспыхнула ожидаемая угроза — там, на самом дне, проступила совсем другая эмоция: старая, вымороженная, экзистенциальная усталость человека, который слишком долго и слепо выполняет чужие приказы в месте, где эти приказы уже давно теряют всякий смысл.

— Знаете, Гонзалес… — Драгош сделал паузу. Он внимательно посмотрел на свои толстые, огрубевшие пальцы, потом медленно перевёл взгляд на раскалённые края лагерного периметра. — Иногда мне кажется… мы слишком глубоко закопались в эту проклятую землю. Гораздо глубже, чем надо. И разбудили то, что спало.

Он резко, по-военному выпрямился, одним движением разом отсекая намечавшуюся откровенность, и коротко кивнул в сторону двух вооружённых охранников, терпеливо переминавшихся с ноги на ногу у калитки столовой.

— Ваши парни вас заждались. Идите в барак, доктор. Поработайте.

Барак на краю обрыва встретил Лео удушливой, стоячей, желеобразной жарой. Тяжёлый замок лязгнул, металлическая дверь с глухим стуком закрылась за его спиной, мгновенно отрезая спасительный шум дизелей и гортанные выкрики наёмников. Он остался один в этом склепе.

Внутри густо пахло формалином, фенолом и влажным, древним суглинком. Лео щёлкнул тумблером, включая люминесцентные лампы. Их сухой, болезненно мерцающий свет залил холодные стальные столы, хромированную центрифугу и стойки с десятками пробирок. Вентилятор быстро набрал обороты.

Лео тяжело сел на скрипнувший деревянный табурет. Его правая рука неожиданно отозвалась резким приступом ледяной судороги — старый медный браслет на запястье болезненно натянулся, словно сжавшись в размерах, заставив синюю жилу под кожей судорожно дёрнуться. В груди, строго за ноющей грудиной, второе сердце сделало глухой, влажный, чужеродный толчок. Лео инстинктивно прижал ладонь к рёбрам: сквозь ткань рубашки, под пальцами отчётливо прощупывались твёрдые, перекатывающиеся, похожие на крупную свинцовую дробь узелки — набухшие субдермальные лимфоузлы, хищно проросшие вдоль кровеносных сосудов.

Он достал из холщовой сумки портативный дозиметр, с сухим щелчком выдвинул тонкую стальную иглу датчика и включил прибор.

Тесное пространство барака немедленно наполнилось редким, сухим, пугающим треском.

Лео начал методично обходить столы, проверяя каждый образец: Образец № 1 (плазма крови рукокрылых): 420 мкР/ч. Повышенный. Образец № 4 (багровая жидкость, сочащаяся из штольни): 610 мкР/ч. Выше нормы в десятки раз. Смертельный фонящий коктейль.

Он подошёл к дальнему металлическому стеллажу, где в герметичном, ударопрочном пластиковом пенале лежал личный архив Мориса — несколько стеклянных предметных стёкол с сухими, потемневшими мазками тканей, сделанными перед его бесследным исчезновением.

Лео поднёс щуп дозиметра к стеклянному слайду № 3.

Прибор не просто затрещал — он мгновенно зашёлся сплошным, истеричным, режущим слух свистом. Красные цифры на цифровом табло замелькали и выкинули чудовищное значение: 740 мкР/ч.

Лео замер, чувствуя, как по спине стекает струйка ледяного пота. Сухой мазок крови Мориса был радиоактивнее минерального, отравленного выпота из самой подземной штольни. Казалось, французский биолог не просто заразился вирусным штаммом — его органический матрикс при жизни попытался жадно впитать и аккумулировать изотопы урана и тория, перестраивая саму клеточную структуру под смертоносное излучение. Как у летучих мышей. Морис превратился в живой, пульсирующий реактор.

Внезапно за спиной Лео раздался звук.

Это не был требовательный стук в дверь. Внутренний замок даже не щёлкнул. Массивная дверь барака просто мягко, без единого скрипа, словно сама собой, отворилась внутрь, впуская полосу раскалённого света.

Лео резко обернулся, рефлекторно, до побеления костяшек сжав в кулаке длинный стальной пинцет для захвата биологических тканей — жалкое, но единственное оружие.

На пороге стоял Илунга.

Его некогда белая майка была насквозь пропитана рыжей грязью и свернувшимся комками потом, на плече висел потемневший от времени и крови АК-47 с глубоко поцарапанным деревянным прикладом. За его спиной, в колеблющейся полутени проёма, безмолвно висели ещё две фигуры — жилистые, напряжённые как струны конголезцы с цветными банданами на головах и автоматами наперевес.

— Тише, доктор, — жарко прошептал Илунга, поднимая раскрытую ладонь с розовой ладонью. Голос его был сухим, прерывистым, полным адреналина, как от долгого, изнуряющего бега. — Я за вами. Меня прислала Имани. Мы уходим. Сейчас.

Лео стоял каменным изваянием, не опуская зажатый пинцет. Горячая волна адреналина стремительно прошлась по его телу, разом заглушая внутреннюю мышечную ломоту и тошноту.

— А охрана… — выдохнул Лео, косясь на открытую дверь.

— Лежат у калитки, — быстро и зло отрезал Илунга. — Связаны как куры. У нас есть от силы минуты пять, пока патруль на вышке не заметит, что они не двигаются. Бросайте всё, идём!

Лео перевёл лихорадочный взгляд с напряжённого лица Илунги на стальные столы. На открытый ноутбук с бесценными, расшифрованными последовательностями. На контейнеры со смертоносным, нестабильным штаммом. На рукописные дневники Мориса, хранящие тайну.

— Нет, — жёстко, непререкаемо произнёс Лео, и в его голосе прорезалась сталь. — Мы должны забрать всё, что можно. Помогите мне!

Илунга тихо, грязно выругался сквозь зубы на ломаном французском, но тут же, поняв, что спорить бесполезно, махнул рукой своим бойцам: — Быстро! Сгребайте всё в коробки!

Они начали лихорадочно, снося всё на своём пути, очищать столы. Лео с профессиональной, хладнокровной точностью заталкивал в свой вместительный тканевый баул штативы с образцами мутировавших кровяных сывороток, накопительные флеш-карты, предметные стекла, бережно упакованные в пенопласт, и ноутбук, выдернув провода. Партизан со страшным, бугристым шрамом на щеке взвалил на плечо картонную коробку с реагентами и портативным секвенатором.

И в этот самый момент земля под их ногами протяжно, гулко вздрогнула.

Это не было обычным сейсмическим толчком. Из-за грязно-зелёного брезентового полога, плотно закрывавшего проход в старую штольню, вырвался тонкий, пронзительный инфразвуковой гул. Он прошёл сквозь каменный пол, сквозь толстые подошвы ботинок, ударив с саднящей болью прямо в берцовые кости, заставляя вибрировать зубы.

В груди Лео второе сердце ответило мгновенным, диким, радостным бунтом. Оно ударило с чудовищной гидравлической силой, болезненно сжав левое лёгкое и вызвав в горле стойкий, тошнотворный вкус окислённой меди. Тёплый браслет раскалился до физической боли, обжигая кожу.

Хлоп!

Пыльный брезентовый полог не просто качнулся от сквозняка — он с треском лопнул по центральному шву, словно перерубленный взмахом невидимого гигантского клинка.

Из черного зева штольни, густо пахнущего старым аммиаком, прелой слежавшейся шерстью и чем-то тошнотворно кислым, хлынула сплошная живая масса.

Огромные молотоглавые крыланы — с размахом кожистых, бархатных крыльев более метра — с оглушительным шелестом вырвались в барак. Ослеплённые мерцающим люминесцентным светом, они заметались под гофрированным железным потолком с глухим, сухим, непрерывным хлопаньем. Тяжёлые крылья сбивали подвесные лампы, рушили стеклянные колбы со стеллажей, осыпая пол сверкающими осколками. Помещение мгновенно наполнилось пронзительным, режущим барабанные перепонки ультразвуковым писком.

Одно из существ со свистом рассекаемого воздуха рухнуло прямо на центральный металлический стол, всего в полуметре от лица Лео. Его уродливая, вытянутая морда с тупым, кожистым, похожим на молот наростом нервно дёрнулась, огромные серые ноздри расширились, втягивая воздух — его запах, а мелкие, белёсые, абсолютно слепые глаза вспыхнули в свете упавшей на бок лампы мутным, инфернальным фиолетовым огнём. Крылан с силой впился длинными, изогнутыми когтями в деревянную столешницу, издавая шипящий, скрежещущий, полный ненависти звук.

— Бежим! Наружу! — не своим голосом закричал Илунга, отбиваясь прикладом автомата от пролетавшей мимо огромной тени.

Они выскочили из барака, с грохотом захлопнув за собой металлическую дверь и задвинув засов. Изнутри продолжали доноситься звон разбиваемого лабораторного стекла, мощные удары кожистых крыльев о стены и нечеловеческий, вибрирующий писк.

Перед калиткой, испуганно уткнувшись лицами в серо-бурую пыль, ничком лежали двое охранников лагеря. Их руки за спиной были намертво стянуты белыми пластиковыми хомутами. Чёрные израильские Emtan MZ-4P сиротливо валялись в сухой, выжженной траве у деревянного столба.

— К обрыву! Скорее! — Илунга ткнул горячим стволом в сторону узкой, осыпающейся козьей тропы, уходившей прямо вдоль стены отработанного карьера.

Лео, действуя на чистом автоматизме, на ходу опустился на одно колено. Не теряя ни секунды, он сгрёб из пыли оба тяжёлых карабина, перекинул жёсткие ремни через плечо прямо поверх набитого баула и резким движением сорвал со спины стонущего наёмника разгрузочный жилет с четырьмя полными запасными магазинами.

Илунга на секунду замер, поражённо глядя на доктора. В его расширенных глазах проскочило глубокое, нескрываемое удивление — сугубо гражданский врач, учёный, обращался с боевым оружием с той холодной, отработанной, машинной ловкостью, которая даётся только кровью и опытом.

— Вперёд, — прошептал Лео, поправляя врезающийся в плечо ремень винтовки.

Они побежали по тропе. Справа, буквально в пяти сантиметрах от их скользящих ботинок, уходила вниз стометровая отвесная, головокружительная стена карьера, на самом дне которого ржавели мёртвые скелеты старых бельгийских экскаваторов. Красная глина предательски осыпалась под ногами, мелкие камни с сухим шорохом летели в пугающую пустоту.

Позади, со стороны центральной площади лагеря, уже доносился сиплый, сорванный крик Драгоша, резкие хлопки заводимых дизельных моторов и треск оживших раций. Патрули заметили связанных охранников. Счёт пошёл на минуты.

— Бегом! — Илунга первым начал спускаться по узкому, крошащемуся карнизу, крепко держась за натянутый вдоль скалы старый страховочный канат.

Лео двигался следом, стараясь не смотреть вниз. Своё собственное сердце билось частым, рваным, паническим пульсом, но то, второе, сформировавшееся внутри, отбивало ровный, невероятно мощный, почти механический такт. Оно словно без устали накачивало мышцы ног дополнительным, синтетическим адреналином, выжигая молочную кислоту и давая яростную, первобытную, плотную выносливость.

Они миновали самый опасный участок карниза, спрыгнули на твёрдую землю и ушли в густые, парящие заросли кустарника у подножия холма.

Через двести метров изматывающего бега сквозь влажный, удушливый, пахнущий гнилью лес, где лианы и шипастые ветки в кровь хлестали по лицу, они выскочили на заброшенную, заросшую слоновьей травой колею. Под исполинскими кронами двух разросшихся фикусов стояли два старых, покрытых грязью пикапа Toyota Hilux с помятыми бортами и глухо урчащими на холостых оборотах моторами.

В кузове первого пикапа сидела Имани.

На ней было лёгкое светлое платье, теперь сплошь покрытое брызгами красной глины. Короткие чёрные волосы были взъерошены горячим ветром. Когда её тревожный взгляд упал на Лео — тяжело дышащего, вынырнувшего из чащи с баулом, полным смертельных образцов, и двумя автоматами на плече, — её искусанные губы дёрнулись в коротком, прерывистом вдохе облегчения.

Лео встретился с ней взглядом.

В ту же секунду его второе сердце в грудной клетке на одно томительное мгновение замерло — а затем сделало один невероятно мощный, глубокий, абсолютно синхронный толчок вместе с первым. Ритмы идеально совпали. Два органа, человеческий и чужеродный, сбились в единый, сокрушительный такт. Ледяной металл старого браслета на запястье мгновенно налился плотным, сухим, пульсирующим теплом.

— Залезайте! — рявкнул Илунга, заскакивая за руль и вбивая передачу.

Лео, закинув звенящие карабины, перемахнул через железный борт пикапа. За ним в кузов тяжело вскочили партизаны с мешками и спасёнными коробками. Машины с рёвом рванули с места, с хрустом выламывая кусты и врываясь лысыми шинами в глубокую, заполненную водой глиняную колею.

Пикапы неслись по джунглям, жёстко прыгая на выпирающих, как вены, древесных корнях. Лео сидел на ребристом металлическом днище кузова, крепко прижимая к себе драгоценный баул и не выпуская из рук автоматы. Имани мягко опустилась рядом, плечом к плечу. Она не произнесла ни единого слова, но её тонкие, прохладные пальцы, когда они легли на его горячее запястье — прямо поверх пульсирующего медного браслета, прошептали красноречивее слов: «Потом. Всё позже».

Они мчались в сторону деревни Бата Колé. Лагерь ЧВК остался далеко позади, застыв в ослепительном, расплавленном полуденном зное Катанги.

Но на самом въезде в посёлок, там, где узкая, избитая лесная дорога выходила к первым залитым солнцем маисовым полям, головной пикап Илунги резко ударил по тормозам. Шины с визгом пошли юзом по скользкой глине, поднимая веер грязи.

Поперёк дороги лежал массивный, исполинский ствол недавно срубленного дерева.

За завалом, молчаливой стеной, стояли люди.

Одиннадцать деревенских мужчин — с блестящими от масла мачете, длинными охотничьими копьями и старыми, потёртыми ружьями. А перед ними неподвижно высились трое.

Двое боковых — сухие, как пергамент, высокие старейшины в длинных белых холщовых рубахах. А прямо между ними стоял он.

Тот самый старый колдун, которого Лео видел вместе с сёстрами из деревни. На нём была длинная, выцветшая пёстрая рубаха поверх широких хлопковых штанин, а на впалой, тёмной груди зловеще звякали всё те же жуткие амулеты: высушенные лапы птиц и мелкие, отполированные временем кости. Казалось, у него не было ни бровей, ни ресниц — только гладкая, натянутая, как на барабане, кожа над бледными, затянутыми густой, молочной паволокой глазами. Так бы выглядела слепая, неумолимая маска рока из античной трагедии. В костлявых, узловатых руках он крепко сжимал гладкую деревянную трость.

Илунга заглушил мотор. Наступила липкая, звенящая, тяжёлая тишина, нарушаемая только оглушительным, равнодушным треском цикад и усталым, хриплым дыханием людей в кузове.

Старик медленно поднял свой резной посох и уставился своими мутными, почти мёртвыми, но парадоксально пронзительными глазами прямо на кузов застывшего пикапа.

— Зачем… ты вернулась? — его голос прозвучал не громко, но с той сухой, трупной, шелестящей вибрацией, которая заставила все волоски на руках Лео встать дыбом.

Имани медленно, грациозно поднялась на ноги, балансируя в кузове. Её пальцы до боли, до синяков сжали руку Лео. Она хранила молчание.

— Твой прадед… — колдун сделал один глухой шаг к машине, его трость с сухим, костяным стуком опустилась на металлический борт. — Твой прадед привёл на нашу землю чужих. Белых людей с их лязгающими машинами. Они разбудили то, что должно было вечно спать под тяжёлым камнем. И земля стала пить кровь.

Старик медленно поворачивал голову из стороны в сторону, словно улавливая запахи и сканируя пространство:

— А теперь… ты. И с тобой снова американец.

Колдун с неожиданной силой ударил тростью о потрескавшуюся землю. Сухая пыль взметнулась густым оранжевым облаком, оседая на лицах.

— Вы несёте в себе гнилую кровь. Вам нельзя сюда возвращаться…

Глава тринадцатая. Имани →
← Пролог