Наши сердца. Глава девятая. Лагерь

Сочный, розоватый на срезе ломоть буйволятины откликался на нажим ножа упругим, почти живым сопротивлением, словно мышечные волокна всё ещё помнили бег по саванне.

От белой, покрытой сетью микроскопических царапин фаянсовой тарелки поднимался густой, осязаемо плотный пар. Он был пропитан первобытным духом раскалённого животного жира, резкой, бьющей в ноздри горечью подгоревшего чеснока и хвойной меланхолией розмарина. Рядом россыпью лежали мелкие, золотистые клубни картофеля с хрустящей, лопающейся на зубах обугленной кожицей и истекающие соком ломтики подпечённого на гриле цукини. Кофе — не растворимый пыльный суррогат из гуманитарных пайков, отдающий картоном, а тёмный, плотный, как нефть, эфиопский отвар с бархатистой, оседающей на корне языка горчинкой — дымился в толстой керамической кружке, нагревая ладони.

Лео сидел за металлическим столом под широким навесом из бежевого брезента, который с глухим хлопком натягивался под порывами горячего ветра. Он ел медленно, тщательно, почти механически прожёвывая каждый волокнистый кусок. В этом лагере еда не была проявлением гостеприимства или ритуалом успокоения. Еда здесь служила точным инженерным расчётом: выверенный баланс калорий, белка и электролитов, необходимых для того, чтобы человеческий организм функционировал без сбоев, как смазанный затвор, посреди сорокаградусной, душащей конголезской влажности. Наёмников ЧВК «IC Waze» снабжали по наивысшему разряду.

Пока челюсти работали, глаза Лео фиксировали геометрию пространства. Оно читалось как строгий, лишённый метафор текст.

Лагерь Като-Томбе был спроектирован человеком, в совершенстве владевшим сухим языком фортификации. Ничего лишнего, ничего случайного — сплошная параноидальная семиотика безопасности. Внешний периметр образовывала натянутая, звенящая от напряжения сетка-рабица с тремя рядами колючей проволоки «Егоза», чьи лезвия хищно блестели на солнце. Нижним краем она уходила в монолитный бетонный цоколь — глухая защита от подкопа и прорыва на тяжёлой технике. По углам, вонзаясь в белёсое от зноя небо, возвышались четыре стальные вышки. На двух из них замерли на шаровых опорах крупнокалиберные пулемёты M2 Browning, накрытые выцветшими брезентовыми чехлами. На каждой вышке — часовой в камуфляже и темных очках. Они напоминали горгулий: ни одного лишнего движения, ни попытки смахнуть пот, несмотря на слепящий, плавящий мысли утренний зной.

Внутренняя зона состояла из двух параллельных линий стандартных морских контейнеров, переоборудованных под жилые модули. Между ними по склизкой, похожей на запёкшуюся кровь красной глине были аккуратно, по линейке, уложены дощатые настилы. В конце левого ряда возвышался двухэтажный блок с тёмными, непроницаемо-зеркальными стёклами командного пункта, отражавшими искажённый пейзаж. Напротив зиял зев крытого ангара, откуда доносился гулкий металлический лязг и тянуло запахом солярки: там стыли в тени четыре усиленных броней «Лэнд Крузера» и жёлтый, похожий на спящего богомола, экскаватор Caterpillar.

Лео машинально считал. Девять вооружённых людей на виду. Четверо белых, включая того самого коренастого блондина с короткой, бычьей шеей, ударившего его прикладом в деревне. Остальные — конголезцы в безупречно подогнанной, не стесняющей движений форме, с израильскими карабинами на одноточечных ремнях. Движения их были скупыми, экономичными, лишёнными уличной расхлябанности.

В двадцати метрах от столовой, прямо в срезе серо-оранжевого глинистого холма, чернел вход в тоннель. Его перекрывала массивная стальная гермодверь с круглым штурвалом запора, покрытая конденсатом. У входа неподвижно стояли двое охранников. Неподалёку ровно и глухо, как огромное железное сердце, стучал мощный дизель-генератор, от которого внутрь бункера уходила толстая, извивающаяся коса чёрных бронированных кабелей. Отдельная линия питания. Внешняя охрана. Замкнутый контур секретности.

Лео сделал глоток кофе. Острая, вяжущая горечь на языке, омыв нёбо, внезапно пробила брешь во времени, отозвавшись глубоким, давно погребённым воспоминанием.

Отец заваривал точно такой же кофе в маленькой, покрытой вмятинами алюминиевой турке с длинной деревянной ручкой. Каждое утро в бостонской квартире, пока за окном бесшумно сыпал серый мокрый снег, стирая очертания чужого города, отец стоял у плиты, смотрел на закипающую тёмную пенку и молчал. В этом плотном молчании не было грусти — в нём читалась лишь въевшаяся в подкорку привычка человека, научившегося не оставлять следов ни на снегу, ни в документах.

Северная Аргентина, провинция Формоса, начало восьмидесятых. Влажный Чако. Отец иногда упоминал это место — скупо, оброненными между делом фразами, от которых веяло болотной лихорадкой. Закрытый военный лагерь посреди непроходимых, гниющих болот и пальмовых саванн. Там, под палящим, безжалостным солнцем, молодой лейтенант Гонзалес служил под командованием собственного отца — деда Лео, полковника Эктора Гонзалеса Эрреры.

«Там была абсолютная чистота, Лео, — тихо рассказывал отец, гипнотически помешивая кофе, пока ложечка звенела о края чашки. — Никакой политики. Никакого шума. Только дисциплина и геометрический порядок. Мы знали, кто враг, и знали, что нужно сделать, чтобы этот враг исчез, растворился в воздухе».

Правду Лео узнал гораздо позже, на третьем курсе Гарварда, случайно наткнувшись в пропахшем старой бумагой и пылью отделе редких книг на многотомный отчёт комиссии CONADEP — «Nunca Más», «Никогда больше». Страницы холодили пальцы. В списках офицеров, руководивших тайными центрами содержания в зоне Чако во время «Грязной войны», имя его деда, напечатанное бездушным шрифтом пишущей машинки, фигурировало на четырнадцатой странице. Семнадцать тайных тюрем. Сотни людей, с мешками на головах доставленных на допросы в крытых брезентом грузовиках без номеров. И ноль выживших. Семья бежала в США в восемьдесят седьмом — аккурат за пару месяцев до того, как федеральный суд Буэнос-Айреса выписал ордер на арест Эктора Гонзалеса.

Глядя на математически выверенные линии лагеря Като-Томбе, на вышки с пулемётами, дрожащие в мареве зноя, и покрытую испариной стальную дверь бункера, Лео думал о том, что его отец чувствовал бы себя здесь спокойно, как дома. Дед — тем более. Архитектура насилия везде одинакова, меняются только цвета флагов на флагштоках и названия транснациональных корпораций. От вязких болот аргентинского Чако до иссушенной красной земли конголезской Катанги — логика закрытого периметра остаётся неизменной.

У стальной двери бункера началось движение. Протяжно зашипел стравливаемый пневматический клапан, массивный штурвал с лязгом провернулся, и створка медленно, словно нехотя, отошла внутрь, дохнув холодом подземелья. Из тёмного проёма вышли двое.

Первой шла Диана Пэтрашку — в ослепительно белой, хрустящей от крахмала рубашке и тёмных брюках, с небольшим потёртым кожаным чемоданчиком в руке. Следом, щурясь от безжалостного солнца, вышагивал мужчина, которого Лео прежде не видел. Высокий, костлявый, иссушенный годами, лет шестидесяти пяти, в сероватом, не по климату плотном пиджаке поверх суконной рубашки. У него была густая, до волоска аккуратно подстриженная седая борода и круглые очки в тонкой золотой оправе, превращавшие его глаза в два немигающих омута и придававшие ему вид отставного профессора литературы или хранителя секретного монастырского архива. Диана что-то быстро, рублено говорила ему на ходу. Пожилой мужчина мерно кивал, но его отстранённый взгляд за толстыми линзами оставался устремлён куда-то мимо лагерных построек, в пустоту, словно он продолжал удерживать в уме хрупкую, многомерную математическую формулу.

Они прошли по дощатому настилу всего в пяти шагах от Лео, обдав его запахом дорогого табака и кондиционированного воздуха, не повернув голов, и скрылись за зеркальными дверями командного модуля.

Драгош появился спустя час.

Он подошёл со стороны ангара — огромный, заслоняющий солнце, с выбритым до сального блеска черепом, в пропитанной потом камуфляжной майке. На его левом предплечье бугрился и белел старый, похожий на расплавленный воск шрам от ожога. В огромных руках спецназовец держал аккуратный плотный свёрток и пару тяжёлых армейских ботинок с высоким берцем.

— Одежда, — коротко, как выстрел, сказал Драгош, опуская свёрток на край металлического стола. — Тебя забирали в спешке. Переоденься. Твои джинсы всё равно сгнили от пота и грязи.

Лео развернул грубую ткань. Тёмно-оливковый комплект без шевронов и знаков различия, плотный хлопок, резко пахнущий машинным маслом, оружейной смазкой и той специфической фабричной пропиткой, что оседает на складах длительного хранения.

— Откуда знаете размер? — спросил Лео, поднимая глаза.

— Умею определять на глаз, — Драгош чуть сдвинул губы, скрытые под густыми усами; это должно было означать усмешку. — Работа такая. Метрика — основа выживания. Пойдём, покажу, где твой модуль.

Жилище представляло собой стандартный двадцатифутовый контейнер: узкая панцирная койка с неестественно чистым, жёстким бельём, прикрученный к железному полу стол, крошечная раковина и небольшой кондиционер, натужно, с хрипом гудевший под потолком, выплёвывая струи пересушенного воздуха. На окне-бойнице — прочная, в палец толщиной, стальная решётка. Сумка, наспех собранная Сарой, уже сиротливо стояла у кровати.

— На руднике есть ещё больные? — спросил Лео, оглядывая стеснённое пространство, давившее на плечи.

— Нет.

— Совсем? Ни внезапной лихорадки, ни кожной сыпи, ни желудочных расстройств?

— Я лично проверял журнал медика, — стальным тоном отрезал Драгош. — Тридцать два человека персонала. График замера температуры — каждые шесть часов. Все чисты.

— А тот парень, которого нашли в лесу? Ваш сотрудник, которого вы забрали из морга ВОЗ. Кто он такой?

Драгош выдержал паузу. Воздух в контейнере, казалось, стал ещё плотнее. Маленькие, глубоко посаженные глаза наёмника въелись в лицо Лео с сухим, хищным напряжением, словно оценивая траекторию удара.

— Не моя компетенция, доктор. Но если тебе так важно утолить свою паранойю — можешь взять свой стетоскоп и обследовать любого бойца в этом лагере. Нам скрывать нечего. Мы здоровы.

— Значит, я свободен?

— В пределах сетки. За забор не выходи — у ребят на вышках приказ стрелять по всему, что движется без пароля.

— Я бы хотел взять у них кровь на анализ, а не просто послушать.

— Возьмёте… — Драгош положил ладонь на дверную ручку. — Если потребуется.

Когда металлическая дверь за Драгошем захлопнулась с лязгом тюремного засова, Лео стянул липкую одежду и переоделся. Форма села почти идеально, плотная хлопковая ткань приятно холодила разгорячённую кожу, заставляя собраться. Он надел высокие ботинки, накрепко затянул шнурки и подошёл к небольшому, покрытому мутным налётом зеркалу над раковиной. Из глубины искажающего стекла на него смотрел чужой человек в оливковом камуфляже — с осунувшимся, заострившимся лицом, заросшим щетиной, и лихорадочно запавшими от сегодняшнего недосыпа глазами. На правом запястье тёмным, инородным пятном выделялся медный браслет Имани. «Спирали. Точки. Карьеры и люди». Металл казался удивительно прохладным, словно черпал стужу из какой-то подземной реки. Внутри грудной клетки всё так же тихо, фоново, на самой периферии слуха, чеканил свой рваный, неотвратимый ритм невидимый счётчик Гейгера.

До полудня Лео бесцельно ходил по лагерю, имитируя неспешную прогулку выздоравливающего. Подошвы ботинок вязли в бурой глине. Наёмники не обращали на него ни малейшего внимания. Для них он не был живым человеком — он был временным элементом тактического пейзажа, вроде привезённого генератора или опечатанного ящика с медикаментами.

Около часа дня, когда солнце оказалось в зените, стальная дверь бункера снова протяжно заскрипела.

Из вязкой темноты тоннеля вышла Диана Пэтрашку. На этот раз одна — без пожилого спутника в очках и без чемодана. Она шла быстро, прямая, как натянутая гитарная струна, но сквозь эту выправку проглядывалась странная, едва уловимая телесная натянутость, почти дрожь перенапряжения. Отрез ткани на спине её ослепительной блузки потемнел от влаги, прилипнув к лопаткам. Не взглянув ни на кого из охраны, она простучала каблуками по металлической лестнице и скрылась в прохладном нутре двухэтажного модуля.

В начале третьего, когда безжалостное светило раскалило рифлёные крыши контейнеров до состояния гудящей жаровни, Лео снова сидел в столовой — под открытым навесом с металлическими столами, — в абсолютном одиночестве. Воздух дрожал и плавился. Обед был таким же безупречным, как завтрак: тушёная в пряностях баранина с рассыпчатым рисом, истекающие соком свежие овощи, горячий хлеб, влажные фрукты.

Сотрудники ЧВК приходили по двое-трое, молча брали порции, уходили в тень. Никто с ним не разговаривал. Никто не встречался с ним взглядом. Он оставался мебелью — функциональной,, но лишённой права голоса.

Тихие, размеренные шаги по дощатому настилу заставили его обернуться.

Диана опустилась на деревянную скамью напротив, принеся с собой тонкий аромат ментола и озона. Она уже успела сменить блузку на свежую, густые волосы были туго и гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб, но аристократичная бледность на точёных скулах стала ещё заметнее, приобретя восковой оттенок.

— Вы осмотрелись, доктор? — тихо спросила она, сложив длинные, тонкие пальцы в замок.

— Осмотрелся.

— Нашли заражённых?

— Нет, — Лео осторожно пригубил обжигающий кофе. — Ваши люди здоровы. Во всяком случае, внешних клинических признаков инфекции я не увидел.

— Разумеется, — Диана чуть заметно, удовлетворённо наклонила голову.

Лео поставил кружку на стол. Фаянсовое дно с глухим, каменным стуком, отдавшимся в столешнице, коснулось поверхности.

— Там уран? — спросил он прямо, без паузы на подготовку, ударив взглядом в сторону бетонного бункера.

Диана даже не дёрнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул. На её губах лишь появилась короткая, сухая, почти снисходительная улыбка — так улыбается опытный лектор, услышавший от пытливого студента правильный, но невероятно предсказуемый вопрос.

— Гонзалес, вы поразительно прямолинейны. Это американский стиль?.. В сороковых годах ваши геологи действительно копали эти холмы. Искали сырьё для Манхэттенского проекта. Сделали десяток глубоких разведочных шурфов, вгрызаясь в породу, но потом работы внезапно сворачивают, а все геологические отчёты уходят под высший гриф «секретно». Вся инфраструктура и логистика перебрасывается южнее — на Шинколобве. Слышали о таком месте?

— Читал, — ровным голосом отозвался Лео. — Шинколобве, здесь же, в Верхней Катанге. Богатейшее в истории месторождение урана. Восемьдесят процентов сырья для бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, добыли именно здесь, в конголезской земле.

— Верно, — медленно кивнула Диана. — На Шинколобве руда лежала практически на поверхности, смоляная обманка имела невероятную, дьявольски чистую концентрацию. Американцы и бельгийцы, возможно, просто посчитали, что вкладываться в глубокую, шахтную разработку здесь, в Като-Томбе, экономически нерентабельно. Проект забросили и стёрли с карт.

Она замолчала. Её тёмные, холодные глаза внимательно, без единого мигания смотрели на него. Диана следила за его реакцией — профессионально, хладнокровно, с тем особым, микрохирургическим вниманием, которое бывает у людей, привыкших читать мимику, как читают показания осциллографов.

— Но уран в этих пластах есть, Гонзалес, — после затянувшейся, звенящей от напряжения паузы произнесла она, и в её мягком голосе вдруг прорезалась жёсткая, командная нота. — И его концентрация здесь такова, что все наши академические учебники по геологии можно смело выбросить на свалку.

Лео молчал, не отводя взгляда, чувствуя, как влажный жар тропиков давит на барабанные перепонки.

Диана выждала ещё несколько секунд, словно считывая частоту его пульса по чуть заметному биению жилки на шее, затем плавно, без опоры на руки, поднялась со скамьи.

— Пойдёмте, доктор, — сказала она, поправляя белоснежную манжету. — Хватит теорий. Я покажу вам кое-что.

Глава десятая. Алхимия крови →
← Пролог