Наши сердца. Глава шестая. Призывающий к миру

Лабораторный секвенатор закончил работу в восемь тридцать.

Он выплюнул длинную ленту термобумаги с тихим жужжанием, и в спёртый воздух лабораторной палатки ударил слабый озоновый запах нагретого пластика и химических реагентов.

Лео стоял над распечаткой, прижимая закручивающийся край листа к царапанной алюминиевой столешнице складного стола. Стальное ребро стола было прохладным, а бумажная лента — ещё тёплой. Он вчитывался в строки, которых не должно было быть. Мбул Бенга, двадцать один год, шахтёр-партизан, пациент из красной зоны — поправлялся. Температура опустилась до тридцати семи и восьми. Печёночные ферменты выравнивались. Лейкоциты падали. Кровь — по-прежнему густая, тёмно-бордовая, но уже не та сгустившаяся дегтярная масса с навязчивым, тошнотворно-железистым запахом — начала сворачиваться нормальными, здоровыми сгустками.

Вирус не убивал его. Он затаился. Он устроился внутри организма тихо, сдержанно, почти вежливо — как жилец в чужой съёмной квартире, старающийся не двигать мебель и не оставлять следов на паркете.

Но самая нижняя строка заставила Лео сжать губы. Генотипический профиль: обнаружено отклонение. Вариабельность генома — 0.4% от исходного образца. Корреляция с мутационным дрейфом: низкая. Направленность изменений: не определена.

Ноль целых четыре десятых процента за сорок восемь часов.

— Реми, взгляни, — Лео не обернулся.

Реми подошёл со стороны стерильного бокса. От него пахло въевшимся в халат формальдегидом и горькой, брезентовой пылью: он жевал сухой гранулированный кофе прямо из пластикового стаканчика, отправляя горсти в рот, как поджаренный арахис, потому что вода в электрическом чайнике вспыхнула искрой и заглохла ещё рано утром. Сухие крупицы хрустели на его зубах.

— Что там? — переспросил Реми, суховато сглотнув.

— Вирус у Бенга. Он переписывает себя.

Реми вытащил распечатку из-под пальцев Лео, пробежал глазами по коду, вернул назад. Взял щепотку кофе, бросил на язык.

— Ноль четыре за двое суток, — пробормотал он, прищурившись на свет дневной лампы. — Это чертовски много. Или ничтожно мало. Всё зависит от вектора.

— Вот именно. Если это направленная мутация, а не случайный сбой при копировании — вирус подстраивается. Он учится мимикрировать.

— Под конкретного Бенга?

— Или под человека вообще.

Реми поставил стаканчик на угол стола с сухим стуком.

— Нужно немедленно снять повторные пробы у девчонок из деревни, — сказал он. — Если у них тот же профиль — тихая клиника и медленный дрейф, — мы имеем дело не с инфекционной атакой, а с колонизацией. Вирус не уничтожает ткань. Он заходит, расселяется, занимает пустые ниши, налаживает свою инфраструктуру. А когда его станет критически много…

Он осел на полуслове. В этом не было нужды — мысль висела в воздухе тяжёлым осадком.

В палатку, шурша плотным брезентом, вошла Сара. От неё несло едким репеллентом и мокрой шерстью. Она бросила на стол записную книжку в кожаном переплёте.

— Вы уже видели окончательную секвенцию? Дзузу уже уехала в деревню. Взяла сумку-холодильник. Забор крови сделает к обеду.

— Хорошо, — Лео медленно сложил термобумагу вдвое.

Первый хлопок услышал Реми.

Он замер с поднесённой к губам ладонью. Повёл головой, прислушиваясь инстинктивно, как дикое животное ловит ухом гул под землёй.

— Слышали?

Лео замер. Сначала палатку наполняли лишь привычные шумы: низкий, вибрационный гул дизель-генератора за сеткой, влажный шорох нагретого брезента и где-то далеко — хриплый, петушиный крик. А затем сквозь зелёный массив джунглей проскочил второй звук. Глухой, сухой удар, прокатившийся над кронами, будто кто-то хлопнул тяжёлой сырой доской по воде.

— Выстрел, — произнёс Лео.

Третий. Четвёртый. Короткая, рваная очередь — раскатистое та-та-та-так. Пауза, за время которой успеваешь сделать лишь полувдох. И снова очередь — длинная, плотная, злая.

Лео знал этот характерный металлический треск. Не по кинематографу или репортажам — по опыту.

— Калашников, — проговорил он.

— AKM, — точнее определил Реми. — Калибр семь шестьдесят два. Судя по длинным очередям, палец на спуске держит нервный дурак.

Сара мгновенно поднялась.

— Откуда стреляют?

— Похоже из лесного массива, — Лео шагнул на улицу. — Северо-запад. Километра два. Может, чуть дальше.

У жёлтой пластиковой сетки периметра уже замер капитан правительственных войск FARDC. Ему на плечо давил потёртый ремень автомата, а к уху была прижата рация, из которой вырывался трескучий, искажённый пшиканьем поток речи. Капитан говорил на лингала — быстро, низко, а его тёмное лицо с широкими скулами оставалось неподвижным и серым, как застывший бетон.

— Капитан! — окликнул его Лео, переступая через влажную канаву. — Что там?

— Стрельба на тропе, — не глядя на него, буркнул офицер. — Патруль докладывает: северный сектор, ближе к старому карьеру.

— Кто ведёт огонь?

— Кто угодно. Повстанцы. Частная охрана из Southbridge. Или не поделили руду.

— Там могут быть раненые, — Лео подошёл вплотную к сетке. — Нужно проверить.

Капитан медленно повернул голову. На его потной, упрямой шее вздулась жила. В его глазах не было ни страха, ни героизма — только холодный, свинцовый прагматизм человека, чётко знающего границы своей инструкции.

— Исключено, доктор. Вы остаётесь в лагере. В чаще сейчас носятся люди с патронами, которые не станут разглядывать ваши медицинские эмблемы. Если вы шагнёте за периметр — вас срежут первой же очередью. А потом некому будет латать вот этих, — он мотнул подбородком в сторону медицинских тентов.

— Мы давали клятву, — тихо сказал Лео.

— Вы единственная затычка между этим районом и чёртовой лихорадкой, — жёстко отрезал капитан. — Ваша шкура стоит дороже одного подстреленного контрабандиста.

Стрельба в лесу оборвалась. Тишина, рухнувшая на Бата Колé вслед за этим, была тревожно-липкой и удушливой. Воздух между деревьями будто загустел, пахнув озоном, пороховой гарью и гниющей зеленью.

Лео молчал ровно две секунды. Затем развернулся, вбежал в лабораторный вагончик и сорвал со стены красный нейлоновый сумку-укладку с белым крестом. Пальцы двигались автоматически, выдёргивая из ящиков упаковки гемостатических губок, стерильные бинты, ампулы лидокаина, хирургический зажим, длинные щипцы и пачку одноразовых шприцев.

— Ты свихнулся, Гонзалес, — произнёс Реми, прислонившись к дверному косяку.

— Возможно.

— Если тебя там пристрелят, вскрывать буду лично я. Повезло тебе — у меня идеальный разрез.

— Я вернусь.

— Гонзалес, постой.

Лео вскинул голову.

— Возьми хотя бы Лукалу, — Реми тяжело вздохнул, выпустив изо рта запах горького кофе. — Он местный. Знает лес и тропы. И он не белый — в этой чаще это главный бронежилет.

Мбуйи ждал его на выходе из «зелёной зоны». Он уже успел переобуться в высокие резиновые сапоги, а поверх линялой футболки набросил старый охотничий жилет со множеством карманов. На плече висел лёгкий рюкзак. На его лице застыло то особенное, угрюмое спокойствие, с каким деревенские жители идут выполнять трудную, грязную, но неизбежную работу.

— Я тоже слышал выстрелы, — сказал Лукала. — Пошли.

Капитан всё же выделил им сопровождение — одного солдата, совсем юного, жилистого парня с круглым детским лицом. Бельгийская автоматическая винтовка FN FAL в его тонких руках казалась чужеродным, слишком массивным куском железа.

Они пересекли контрольную черту и вступили под зелёный навес.

Джунгли накрыли их мгновенно, словно выключился свет. Влажный зной ударил в лицо плотной, душной волной. Воздух после дождя пах перегноем, мокрой корой, разлагающимися плодами и тонким, едва уловимым ароматом каких-то ночных цветов, который то возникал при каждом шаге, то пропадал, уступая место запаху стоячей воды.

Солдат вёл их по едва заметной стежке, едва пробитой сквозь подлесок. Мокрые корни скользили под подошвами. Густая мошкара липла к потному лицу, забивалась в ноздри и глаза. Лукала двигался вслед за Лео — бесшумно, с поразительной пластикой человека, выросшего в этой чаще. Он ступал на всю стопу, не хрустя сушняком и не задевая свисающих лиан.

Пятнадцать минут хода. Двадцать. Рубашка Лео насквозь промокла от пота и липла к лопаткам.

Солдат впереди неожиданно поднял сжатый кулак. Лео замер. Лукала застыл рядом, чуть раздув ноздри и ловя звуки лесного массива.

Вокруг стояла звонкая, натянутая, как струна, тишина. Но эта тишина была живой — она дышала чужими телами.

Солдат вытолкнул из горла несколько коротких, гортанных фраз на лингала. Голос прозвучал тихо, но чётко разнёсся под сводами деревьев.

Ответ пришёл спустя долгие десять секунд. Голос из глубины зарослей был хриплым, глубоким.

Солдат переглянулся с Лукалой. Тот скупо кивнул.

— Партизаны, — прошептал Лукала Лео на ухо. — Их трое. У одного пуля в ноге.

Они ступили на небольшую прогалину, вытоптанную в папоротнике. Возле поваленного ствола дикого фикуса сидели трое.

Двое стояли на ногах. Высокие, сухие, в рваных камуфляжных штанах, с автоматами, небрежно вскинутыми на плечо. Их чёрные, влажные от пота лица выражали не столько враждебность, сколько дикую, звериную насторожённость. У того, что повыше, через всю щеку — от брови до челюсти — тянулся старый, бледный шрам.

Третий полулежал, опираясь спиной о мшистую кору. Парень лет двадцати пяти, с короткими жёсткими волосами и широким, плоским лицом. Обеими руками он судорожно сжимал правое бедро. Сквозь его пальцы и порванную ткань штанов сочилась кровь — густая, багровая, почти черная в полумраке джунглей, пахнущая солёным железом.

Лео опустился на колено прямо в сырую грязь рядом с раненым.

— Пулевое? — спросил он, глядя на человека со шрамом.

Тот кивнул:

— В бедро. Навылет не вышла. Видимо на излёте. Или пробила ствол дерева перед тем, как войти, иначе бы вырвала кусок мяса с кулак.

Лео достал изо рта тупые хирургические ножницы и с треском рассёк пропитанную кровью ткань. Рана выглядела обманчиво невинно — маленькая, аккуратная входная дырочка с рваными краями. Но пальцы Лео, осторожно ощупав глубокие ткани через стерильную салфетку, сразу нащупали плотное, застрявшее между мышцами тело. Пуля села глубоко, но кость осталась цела, а отсутствие пульсирующей струи говорило о том, что бедренная артерия чудом не задета.

— Я смогу вытащить, — произнёс Лео, доставая из укладки ампулу лидокаина и металлический зажим. — Но не на земле. Нужно нести его в наш лагерь.

Партизаны переглянулись. Человек со шрамом насупился:

— Куда именно?

— В полевой госпиталь ВОЗ, — вмешался Лукала, заговорив на лингала. Голос его стал мягким, доверительным. — Мы врачи. Там есть свет, антисептики и инструменты. Мы вернём его вам через пару часов на своих ногах.

Шрам посмотрел на раненого. Тот приподнял голову. Его глаза, расширенные от боли и шока, впились в лицо Лео. Он оценивал доктора с той быстрой, инстинктивной точностью, с какой раненый зверь оценивает человека.

— Идём, — выдохнул раненый. Голос его хрипел. — Несите.

Солдат FARDC и один из партизан соорудили носилки из двух крепких жердей и застёгнутых курток. Раненого уложили и потащили назад. Лео шёл рядом, придерживая ногу, чтобы при тряске свинцовый сердечник не разрушил мягкие ткани.

На тропе Лео не удержался и тихо спросил у партизана со шрамом:

— С кем вы сцепились?

— С патрулём с прииска, — буркнул тот, продираясь сквозь лианы. — Охрана Southbridge.

— Они открыли огонь?

— Просто вышли из чащи. Они теперь ходят четвёрками, в броне и с ночной оптикой. Даже днём. На нашей земле.

— У них есть раненые?

Мужчина со шрамом криво ухмыльнулся, обронив:

— Не знаю. Мы ударили первыми.

Лукала, шедший следом, нагнулся к уху Лео:

— Обычные будни. Партизаны тащат из карьера руду, Southbridge их отстреливает. Иногда они просто палят в воздух, чтобы отчитаться перед начальством. Иногда — вот так. Местный бизнес.

В лагерь раненого доставили за тридцать минут. Его внесли в перевязочный вагончик. Лукала за считанные секунды развернул рабочее место: стерильная клеёнка, яркий свет налобного диодного фонаря, лоток с зажимами.

Лео работал без паузы. Щёлкнула ампула. Шприц вошёл в ткани вокруг раны — сухое сопротивление кожи, затем мягкое погружение. Разрез — чёткий, короткий, ровно три сантиметра. Хирургический зажим ушёл в глубину раны мягко, на ощупь, как ключ входит в тугую скважину замка. Металл звякнул о свинец. Лео зафиксировал пулю и одним плавным, единым движением вытянул её наружу.

Небольшой, деформированный кусок свинца в оболочке калибра 5.56 миллиметра. Лео с тихим звоном бросил его в почкообразный лоток.

Раненый парень не издал ни звука. Он лежал, стиснув зубы до хруста, а по его вискам катились крупные, блестящие капли пота.

Лукала промыл раневой канал перекисью — белая пена зашипела на ткани, — наложил дренажную трубку и быстро завязал аккуратный шов.

— Тебя как звать? — спросил Лео, сдёргивая окровавленные латексные перчатки.

Раненый опустил веки, потом выдохнул:

— Мвепу.

Лукала коротко хмыкнул, приматывая стерильный бинт к его бедру:

— «Призывающий к миру». На лингала — Мвепу. Ирония, правда, доктор?

— Не ирония, — слабым, но ровным голосом отозвался Мвепу из темноты кушетки. — Напоминание. Отец назвал меня так, чтобы я помнил: стрельба начинается тогда, когда у людей кончаются нормальные слова.

К тому времени, когда последний шов был завязан, солнце уже коснулось верхушек крон. Густые тропические сумерки накрыли Бата Колé мгновенно, словно сверху накинули плотное бархатное покрывало. Мвепу уснул в вагончике — обезболивающее взяло своё. Его товарищи растворились в чаще, пообещав вернуться на рассвете. Капитан прочёл Лео монотонную пятиминутную нотацию про воинскую дисциплину и ответственность за нарушение приказа, после чего вернулся к своей рации.

Лео стоял у вагончика, вдыхая прохладный вечерний воздух, пахнущий дымом от костра и сырой травой.

Из лаборатории вышел Реми, держа в руках свежие термораспечатки.

— Результаты по деревенским девчонкам, — сказал он, передавая листы. — Один в один. Филовирусные маркеры. Минимальный титр. Иммунитет молчит. И — ноль три процента геномного сдвига. Тот же вектор.

— Куда он идёт?

— В сторону полной адаптации, — Реми тяжело вздохнул, вытирая лысину ладонью. — Вирус затирает свои следы. Через пару недель мы не сможем отличить его РНК от стандартного клеточного материала.

Лео сложил бумагу в карман.

— Иллюминатор, — тихо проговорил он.

— Что?

— Мы смотрим в микроскоп, а смотрим сквозь стекло. Там пусто. Вирус стал прозрачным.

Реми хотел что-то добавить, но замолчал.

Со стороны лесной дороги донёсся низкий рык дизельного двигателя. Лагерь в ту же секунду подобрался: часовые у ворот вскинули стволы.

На расчищенную площадку выкатился старый «Мицубиси Паджеро» — весь в красной подсохшей грязи, с трещиной на лобовом стекле. Дизель чихнул, выбросил из выхлопной трубы сизый клок вонючего дыма и перешёл на ровное урчание.

На водительском месте сидел плотный мужчина в камуфляжной куртке с автоматом на коленях. С пассажирского сиденья выскочил другой — лет тридцати, сухой, с резкими скулами и темными, цепкими глазами. На нем была простая серая футболка, грязные армейские брюки и высокие ботинки. На поясе в кожаной кобуре висел пистолет.

Он поднял руки ладонями вперёд, показывая чистые пальцы, и легко пошёл к медицинским палаткам.

— Все в порядке, — Лео вышел вперёд. — Это за раненым.

Пришелец остановился перед Лео. Посмотрел на него — внимательно, не мигая, без тени улыбки.

— Я у них за старшего, — произнёс он. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Спасибо, что подлатали Мвепу.

— Работа у нас такая, — ответил Лео.

— Знаю. Доктор Гонзалес из ВОЗ. А это доктор Мбуйи. Слухи по лесу разлетаются быстрее, чем малярийные комары.

Он расстегнул кожаную сумку на плече, залез внутрь и вытащил бутылку. «Johnnie Walker Red Label». Настоящая, из толстого стекла, с неповреждённой акцизной маркой. Лео не видел такого алкоголя со дня вылета из Киншасы.

— Предлагаю, — сказал парень, — скрепить знакомство. Вы вытащили моего бойца. Это стоит выпивки.

Лео взглянул на бутылку, затем на Реми. Француз лишь покачал головой и скрылся в глубине вагончика. Сара даже не вышла. Лишь Лукала остался стоять у края настила, скрестив руки на груди в нейтральном ожидании.

— Ну, давай выпьем, — согласился Лео.

Они уселись на шершавые бетонные блоки под камуфляжным навесом. Воздух вокруг был пропитан запахом жжёной древесины, дыма и опавшей листвы. Небо над джунглями окончательно потемнело, став густо-фиолетовым, и над кронами проступили первые крупные звёзды.

Парень вскрыл бутылку одним коротким, привычным движением — свернул пробку с металлическим треском. Налил янтарную жидкость в два пластиковых стаканчика. На дне виски блеснуло отблеском далёкого костра.

— За здоровье, — сказал Лео, поднимая стаканчик.

— За Мвепу, — поправил тот. — И за то, чтобы он дурак, меньше подставлялся под свинцовые посылки.

Виски обожгло пищевод чистым, дубовым теплом. Лео на секунду зажмурился, и в его памяти на мгновение вспыхнул полутёмный бар в Киншасе, текила, глухой звук мелодии «Love is Blindness» и нежный, терпкий запах цветка, исходивший от кожи Имани.

— Хорошая штука, — сказал Лео, кивнув на бутылку. — Откуда?

— Трофей, — усмехнулся парень и протянул руку:

— Илунга.

— Лео.

— Я знаю. — Илунга вновь улыбнулся. — Про тебя тут уже шепчутся. Белый доктор, который попёрся в чащу за контрабандистами. Капитана чуть инфаркт не прибрал.

— Он выдержит.

— Выдержит, — Илунга налил ещё по одной. — Он три года сидит в Верхней Катанге. Здесь кости быстро крепнут.

Лео отпил виски. Помолчал, разглядывая собеседника, потом спросил ровно:

— Что вы там моете в лесу?

Илунга посмотрел на него в упор.

— Редкоземельные металлы, — спокойно ответил он. — Лантан, неодим, церий. Всё, без чего ваши смартфоны и турбины превращаются в куски пластика. На мировом рынке килограмм стоит хороших денег. Залежи здесь глубокие. Но IC Waze отхватила лицензию на двадцать лет вперёд. На лучших землях.

— И вы работаете на них?

Илунга издал сухой смешок:

— Я на них не работаю. Я здешний. Мой дед копал тут медь, когда бельгийцы ещё в коротких штанишках ходили. Но пришли израильтяне и заявили: у нас бумажка с печатью. А мы ответили: у земли право первого. Вот и возникли разногласия.

— Значит, вы партизаны?

— Не люблю эти громкие слова, — Илунга сделал глоток. — Партизаны воевали за идею. А мы просто хотим жить на своей земле и копать свою руду. Продаём на черном рынке. Это не война. Это выживание.

Лео кивнул.

— А тот мёртвый белый, которого нашли в чаще? Тот, от кого заразился охотник?

Илунга поставил стаканчик на бетон.

— Я думаю, он из Southbridge.

— Из наёмников?

— Возможно. У них на закрытом объекте сидит не меньше тридцать стволов. Южноафриканцы, румыны, пара белых из Киншасы. Сидят за колючкой под током. В деревню не спускаются. Своя скважина, свой дизель, вертолётная площадка. Государство в государстве. Но иногда шныряют по лесу. Патрулируют.

— И один из них просто ушёл в лес и умер?

— Или они сами его списали, — Илунга поднял палец. — У них там жёсткие понятия. Если кто-то начинает пить, сходить с ума или ловить галлюцинации — его просто выставляют за ворота. Без оружия и документов. Местный способ увольнения.

— Вы такое уже видели?

— Видел трупы, — тихо проговаривал Илунга. — Дважды. Оборванные, избитые. У одного была пуля в спине. Но этот ваш… на нем не было синяков?

— Нет.

— Значит, либо он вылетел за периметр и загнулся от лихорадки, либо…

— Либо?

— Либо он не бежал. Либо он ушёл сам, потому что нашёл на руднике что-то такое, от чего у него помутился разум.

— Что там можно найти?

— Вы про руду спрашивали? — Илунга подался ближе, его голос упал до шёпота. — Компания декларирует редкоземы. Но мои парни, которые нанимались к ним на отсыпку дороги, говорили: шахту бьют слишком глубоко. Для неодима такие горизонты не нужны. Там ищут что-то другое. И охрана стоит не от нас. Они охраняют то, что лежит на глубине.

— Уран?

Илунга неопределённо пожал плечами:

— Может и уран.

Лео допил виски. Сухой дубовый аромат смешался с запахом ночной сырости.

— А он здесь есть?

— Уран?.. Есть. Или был… Но есть, что-то похуже…

— Ты веришь в такие байки?

— Я верю своим глазам, — твёрдо сказал Илунга. — А глаза мои видят: как только IC Waze пробила пласт на глубине, в округе начали валиться люди. Сначала один. Потом двое. Охотник. Потом шахтёр. Вы приехали сюда и называете это «эпидемией». А я говорю: это не болезнь. Это отклик.

— Отклик?

— Старики говорят, так земля отвечает, — Илунга взглянул прямо в глаза Лео. — Тем, кто забыл, как с ней обращаться.

Наступила пауза, наполненная треском ночных цикад и далёким пощёлкиванием остывающего дизеля. Илунга перевёл взгляд на правое запястье Лео.

— Откуда у тебя эта вещь? — спросил он.

Лео взглянул на металл:

— Купил в Киншасе. У уличного торговца. Он божился, что это амулет защиты.

Илунга криво улыбнулся.

— Торговцы на панели такое не продают, — тихо произнёс он. — Это ковка. Настоящая. Из рода, который держит секрет медных кузнецов. Их осталось два или три человека на всю Катангу. Каждый такой обруч куётся под человека. Их не продают за медяки. Их передают из рук в руки.

Лео посмотрел на спиральные узоры и насечки, выбитые на темной меди.

— И что тут выбито?

Илунга наклонился ближе. Его мозолистый палец со сбитым ногтем завис над металлом, не касаясь кожи.

— Я не колдун, — сказал он. — Но если читать знак… по мне — спирали — это карьеры. Видел, как выглядит открытая разработка с высоты? Круги, уходящие в глубину. Земля, вывернутая наружу. А мелкие точки вокруг — это люди. Маленькие, зажатые со всех сторон.

— Кем зажатые?

— Кругами, — Илунга распрямил спину. — Но это моё прочтение. Я всего лишь контрабандист.

Лео негромко рассмеялся. Илунга тоже коротко усмехнулся.

— Ты женат, Лео? — вдруг спросил Илунга.

Лео качнул головой:

— Нет. С такой жизнью не получается. Три месяца в Кении, потом Бангладеш, потом Конго. Какая женщина станет ждать человека, который постоянно исчезает в чужих карантинах?

— Находятся и такие, — проговорил Илунга.

— Может быть. Но я не встречал. А ты?

Илунга повертел стаканчик в пальцах, глядя в темноту джунглей.

— Женат. Или числюсь, что женат. Нас обручили родители, когда мне было одиннадцать, а ей шесть. Старейшины так решили. Союз земель, гарантии безопасности. Всё как в старые времена. Она живёт далеко отсюда. А я здесь. Между нами — бумага, пара ритуальных фраз и медное кольцо, которое я снял и повесил на гвоздь в доме.

— Она тебя любит?

— Не знаю. Не спрашивал. В браках, которые заключают на небесах, а живут на грешной земле, такие вопросы не задают.

Лео промолчал. В его памяти вновь возник образ Имани. Изгиб её шеи, ощущение её пальцев на его плече, запах незнакомого цветка, который до сих пор не выветрился из его лёгких — словно этот аромат стал частью его собственного дыхания.

Илунга поднялся с бетонного блока. Размял плечи.

— Пора. Парни отвезут Мвепу в деревню, положат на тюк.

Они пожали руки. Ладонь Илунги была сухой, горячей, с жёсткими мозолями у основания пальцев.

Лео проводил его до «Паджеро». Партизаны уже уложили Мвепу на заднее сиденье — тот полулежал, прижимая к груди перевязанную ногу.

Илунга открыл дверь, но перед тем как сесть, обернулся:

— Лео.

— Что?

— Если тот белый из леса был из Southbridge… Патруль двигался целенаправленно на юг. Понимаешь? Они шли прямо к вашему лагерю. Они шли за ним.

— Что это значит для нас?

— Это значит, что они придут. Не сегодня, так через день. У них тридцать профессионалов со штурмовыми винтовками, ночники и прямая связь с Преторией. А у вас — четыре брезентовых тента, несколько солдат и француз, который жуёт сухой кофе.

— Спасибо за правду.

— Береги себя, доктор, — Илунга прыгнул в кабину. Дизель зарычал, выбивая из-под колёс клочья красной грязи.

Старый джип развернулся и покатил по лесной дороге. Два луча его фар рассекали ночную тьму джунглей, как острый клинок режет плотную ткань — плавно и неизбежно.

Лео стоял у границы лагеря, глядя ему вслед. Густой рокот мотора постепенно таял в бесконечном, оглушительном стрёкоте цикад.

Глава седьмая. Налёт →
← Пролог