Наши сердца. Глава пятая. Спирали и линии

Мбанза-Нгунгу дышал высокогорным, плотным туманом.

Здесь, на западе, за сотни километров от красных выжженных карьеров Верхней Катанги, воздух был перенасыщен влагой, плотным ароматом эвкалиптовых рощ и гниющей коры гигантских фикусов. Белая сырость ползла по брусчатке бельгийских улиц, цеплялась за ржавые чугунные ограды, неторопливо затекала в открытые окна старых колониальных вилл, давным-давно сдавшихся под натиском вечной джунглевой зелени.

Имани шла по крутой, вымощенной камнем тропе. Её шаги были бесшумными, почти невесомыми. Подол белого хлопкового платья впитывал утреннюю росу, намокая и тяжелея с каждой сотней метров подъёма.

Время в доме её деда двигалось по совсем иным, нездешним законам. Оно оседало на резных панелях махагони густой древесной пудрой, скапливалось в углах вместе с перламутровыми крыльями мёртвых ночных мотыльков, впитывалось в пожелтевшие фотографии на стенах. Дом был настоящим архивом теней. Сюда, в эту сырую прохладу, оставшиеся из семьи Нгой принесли с собой из южных провинций лишь старые сундуки, запертые на висячие замки, и долгую, непрерывную память.

Но самые тяжёлые призраки этого дома принадлежали далёкой Катанге.

Имани знала их всех. Она помнила пряный запах раскалённой меди, навсегда вшитый в складки платья её покойной бабушки — женщины, которая родилась на той ядовитой, богатой рудой земле, всю жизнь дышала её пылью и там же легла под тяжёлый слой суглинка. Она помнила ночь, пахнущую жжёным бензином и страхом, когда скрежет мачете по рифлёному железу оборвал голоса её родителей. Их лиц в памяти почти не осталось, сохранились лишь отрывки: сухие, жёсткие ладони отца, привыкшие копать землю, и последний, срезанный ночной тишиной вскрик матери. Катанга забрала их, переварила и превратила в красную золу, из которой теперь росли новые деревья.

Имани отворила деревянную калитку. Железо отозвалось высоким, тонким скрипом, помнившим прадеда, поставившего эту ограду в начале тридцатых годов.

Палуку Нгой сидел в глубоком плетёном кресле на крытой веранде. Ему было под восемьдесят. Точной даты никто не знал: церковную книгу в приходе съели термиты ещё во времена бельгийцев, и Палуку отсчитывал свой век не годами, а великими войнами, морами и сменой правителей в столице.

Дед напоминал изваяние из морёного дуба, выточенное тысячелетиями дождя. Его глаза, затянутые густой молочной плёнкой катаракты, смотрели поверх сада, пронзая туман. Физическое зрение давно покинуло его, уступив место иному, пугающе точному восприятию мира.

— Дети в приходской школе три дня читали молитвы по пустой доске, — произнёс Палуку, не поворачивая головы. Его голос шелестел, как шелестит сухая трава под ветром. — Мел остался лежать на столе. Директор присылал мальчишку. Я сказал, что ты больна, но он не поверил. Человек, привыкший к лжи, правду принимает за обман.

Имани опустилась на низкую деревянную скамью у его ног, расправив складки влажного платья. Скамья была тёплой от старого дерева, сохранившего в себе пот и влагу нескольких поколений.

Он вздохнул.

— Директор не поверил. Я не обиделся. Люди, которые верят всему, в конце концов не верят ничему.

— Я уезжала в Киншасу, дедушка.

— Киншаса.

Он произнёс это слово, как произносят название болезни.

— Зачем?

— По просьбе мужа.

Палуку едва заметно качнул головой. Его белые густые брови чуть вздрагивали, улавливая вибрацию её голоса.

— Человек, чью постель ты делила по моему слову, редко отправляет женщину в столицу просто так, — старик сложил длинные, похожие на сухие корни пальцы на коленях. — У его поступков всегда есть причина, и чаще всего она соткана из страха. Чего он боится теперь?

—Говорит, что земля проснулась, — тихо ответила Имани. — Он правда боится. Попросил мне найти чужака. Кого-то из Всемирной организации здравоохранения. Врача. Местные люди на рудниках в Бата Колé ропщут, дедушка. Они шепчутся в хижинах, собирают старые амулеты. Они верят, что белые машины раскопали в холмах то, что должно было спать, и теперь чужеземцы хотят очистить землю от наших людей, пустив по воде смерть. Местные думают, что проклятие проснулось, и они потеряют всё. Ему были нужны глаза в столице до того, как врачи прилетят на рудник.

Палуку медленно кивнул, словно прислушиваясь к внутренней, одной ему слышимой музыке.

— Врачи дают древним вещам новые имена. Эбола?

— Да. Они соберут пробирки и стёкла, чтобы назвать это так, — Имани посмотрела на свои тонкие, тёмные ладони. — Они ищут причину в крови и слюне… Но они ещё ничего не знают.

Тишина на веранде сгустилась. С мокрых листьев бугенвиллии на каменные ступени с тихим звоном падали редкие капли. Имани вошла в дом.

Когда она вернулась к нему со свежезаваренным, ароматным чаем с местными травами, старик подался вперёд, обратив своё полуслепое лицо к внучке.

— Твоя правая рука звучит иначе, —сказал он. — Ветер обдувает кожу, которая была скрыта металлом с тех пор, как у тебя выпал первый молочный зуб. Я больше не слышу тяжести. Где твой браслет?

Имани опустила взгляд. Правое запястье было пустым. Лишь ровная полоса чуть более светлой кожи напоминала о массивном медном обруче.

— Я отдала его.

— Отдала, — повторил Палуку. В его голосе не было удивления — только глубокая размеренность. — Американцу?

— Да.

— Ты думаешь, он тот самый?

Имани закрыла глаза. На мгновение перед ней снова возник полумрак костёла Святого Петра, цветные лучи, проходящие сквозь витраж, и пальцы чужеземца, коснувшиеся её руки.

— Я не знаю, дедушка. Он другой… Но когда я надевала медь на его руку, я почувствовала что-то. Как будто между нами натянулась нить. Металл принял его тепло. Не то тепло, которое даёт солнце, а то, что живёт глубоко внутри… Настоящее тепло. Человеческое.

Палуку откинулся на спинку кресла. Его ладонь проехала по сухому подбородку.

— Женщина, чью кровь ты носишь, говорила об этом в ночь перед тем, как лечь в землю, — тихо проговорил старик. — Твоя бабушка сидела на такой же веранде в том нашем доме и плела узор из бисера. Она сказала: «Чужак придёт из далека. Его сердце будет звучать пустым, незнакомым ритмом, но именно он закроет дверь». Она всегда запрещала отдавать тебя в дом местных. Запрещала связывать тебя с людьми, чьи предки копают эту медь.

— Она видела сны, — тихо произнесла Имани, и в этих словах не было сомнения — была форма давнишнего, привычного согласия, как соглашаются с тем, что небо голубое, а вода мокрая.

— Бабушка видела то, что видела, — отрезал Палуку. — И она прямо говорила: не выдавай её замуж в Катанге. Не потому, что Катанга плохая. А потому, что Катанга — это замок без дверей. Кто приходит туда — остаётся. А кто остаётся — уже не уходит. Земля не отпускает.

Имани опустила голову, глядя на каменный настил и стоящий на нем чайник.

— Семья Мбоко дала нам укрытие, дедушка. Они защитили нас, когда сгорел дом в Катанге. Это был хороший союз. Ты сделал то, что должен был сделать старейшина рода, оставшийся с чужим ребёнком на руках.

— Сомнение — тяжёлый груз для старика, — голос Палуку отозвался лёгкой горечью. — Дом Мбоко был богат, их люди были вооружены, их слово много значило в Лубумбаши. Мне казалось, что я строю для тебя крепость. Но крепость, которая защищает тебя от мира, одновременно закрывает от тебя твою судьбу. Возможно, я был неправ, настояв на вашей помолвке. Мы пытались обмануть узор, а узор просто ждал своего часа.

— Ты был прав, дедушка.

— Может быть. А может быть, — он помолчал, — я был неправ. Потому что щит, который закрывает тебя от мира, закрывает и мир от тебя. А ты, Имани… ты не из тех, кого можно закрыть.

— Ты хотел лучшего для меня, — сказала Имани.

Ветер прошёл через двор, подняв столб оранжевой пыли. Пыль кружилась на пороге — медленно, красиво, точно, — как кружится то, что знает, куда ему нужно лечь.

— Значит ты должна вернуться туда, — Палуку повернулся к ней и указал пальцем в другую сторону, на север, где за холмами и реками лежали джунгли Бата Колé. — Не потому, что муж отдаёт приказы. Не потому, что американец ждёт. Ты должна идти за своей медью.

— Я знаю.

Да, Имани знала. Она знала это так, как знают вещи, которые не учат, а вспоминают, — как вспоминают дорогу домой, идя по ней ночью, без фонаря, на ощупь, по запаху земли и направлению ветра.

Палуку вздохнул. В его груди что-то сухо проскрипело, точно балка в старом здании перед дождём.

— Расскажи мне ещё раз про тот день, дедушка, — тихо попросила Имани. — Про сухой колодец.

Старик замолчал на долгое время. Капли продолжали падать с листьев, отсчитывая мгновения. Но когда он неспеша допил чай, заговорил:

— В тот день в Катанге горели деревни. Пришли люди из Шабы с факелами и железом. Тебе было четыре года. Твой отец успел привести тебя сюда, ко мне, а сам вернулся за матерью. Больше я их не видел. Их имена записаны в книге у священника, которую потом съела сырость. А тебя я спустил на верёвке на дно колодца за сараем, который выкопал твой прадед. Он был сухим уже пять лет к тому дню, вода ушла на глубину.

— Я помню темноту, — прошептала Имани.

— Ты сидела там двое суток. Без единого плача. Я спускал тебе маис и воду в корзине. Ты была совсем маленькой, но когда я вытащил тебя на свет, твои пальцы были сжаты в кулак.

— Я держала камень, — сказала Имани.

— Камень, — кивнул Палуку. — Тёмный, гладкий, круглый голыш, который ты нащупала в глине на самом дне. Он был тёплым. Всегда тёплым. Никто не знает, откуда он взялся в деревянной кладке из тали. Но ты не выпускала его три дня.

— Но вода же вернулась, дедушка?

Он чуть заметно улыбнулся морщинками вокруг глаз.

— Вернулась… Позже. Гораздо позже. В тот самый день, когда твоя бабушка закрыла глаза и перестала дышать. Вода поднялась на три метра. Чистая, прохладная. С тех пор я пью только воду из колодца.

— Что было с той водой, дедушка?

— Я не знаю, — ответил Палуку. — Но бабушка знала. Бабушка знала многое. Она родилась в том доме, на той земле, и когда она умерла, земля забрала её обратно, но оставила воду. Как подарок. Или как напоминание.

— Пойдём, — сказал он Имани, поднимаясь.

Они прошли на задний двор, за сарай, где в тени развесистого дерева стоял старый колодезный сруб. Каменная кладка, сложенная ещё в тридцатых годах, потемнела и покрылась густым мхом.

— Его тоже выкопал твой прадед. А я опустил в него тот камень.

— Что это был за камень?

Палуку отстранился. Посмотрел на неё. Долго, тяжело, мутными глазами, в которых отражалось багровеющее небо.

— Это было то, что было до тебя, — произнёс он. — И то, что будет после. Бабушка называла это «костью земли». Я не знаю, что это. Я знаю только, что оно легло на дно колодца задолго до того, как твой прадед выкопал его. Оно было там до нас. И оно будет после нас.

Имани наклонилась и заглянула в черное жерло.

На глубине нескольких метров стояла вода. Абсолютно неподвижная, ровная, как отполированное черное стекло. Она не отражала нависающие ветви, а словно втягивала свет в себя. От колодца поднимался лёгкий, ни с чем не сравнимый аромат — запах ночного цветка, костуса прекрасного, произрастающего только в самых глубоких и тёмных балочных топях.

— Возьми её с собой, — сказал Палуку, стоя за её спиной.

— Зачем?

— Может быть доктору понадобится эта вода, — ответил старик. — Не его лекарства, не его бумаги. Вода из колодца, который хранит твой камень.

Имани вошла в дом, нашла пустую стеклянную бутыль, тщательно промыла её и вернулась к колодцу. Она спустила ведро на плетёной верёвке. Металл коснулся глади без единого всплеска — глухо и мягко, словно погрузился в плотную маслянистую среду.

Она набрала воду и перелила её в бутыль, плотно притёрла пробку. Сосуд в её руках казался удивительно тяжёлым, словно внутри была не просто прозрачная жидкость, а расплавленное тёмное серебро.

Палуку тоже зашёл в дом, а когда вернулся, протянул внучке небольшой полотняный свёрток.

Имани развернула ткань. На её ладони лежал второй медный браслет. Он был изящнее и тоньше того, что она отдала Лео. На его поверхности не было спиралей — лишь тонкие, строгие параллельные линии с выбитыми между ними крошечными точками.

— Браслет твоей бабушки, — проговорил Палуку. — Надевай. Левое запястье не должно оставаться немым.

Имани застегнула обруч на левой руке. Металл отозвался чистым, прохладным импульсом, пройдя от кисти к самому плечу. И в ту же секунду она явственно ощутила правое запястье — пустое, хранящее фантомный след. Между её левой и правой рукой, сквозь сотни километров джунглей и тумана, натянулась невидимая, гудящая струна, уходящая прямо в лабораторный блок Бата Колé, к человеку, носящему её первый амулет.

— Пора, — произнесла Имани.

Палуку Нгой стоял на пороге, выпрямившись во весь свой высокий рост. Его подслеповатые глаза были устремлены вдаль, где над лесом поднимался багровый диск солнца.

— Иди, — произнёс старик. — Пусть земля узнает тех, кто возвращается домой.

Глава шестая. Призывающий к миру →
← Пролог