Наши сердца. Глава третья. Картография раны

«Cessna-208 Caravan» шла низко.

Одномоторная, с тупым носом и винтом, который вгрызался в густой тропический воздух с монотонным собачьим упорством, она несла их над зелёной пустыней уже четвёртый час. В тесном салоне стоял плотный, едкий замес из авиационного керосина, нагретого на солнце пластика, антисептика и человеческого пота. Пространство между креслами до самого потолка забили картонными коробками с реагентами, опечатанными контейнерами биозащиты, портативными центрифугами и рулонами плотной изоляционной плёнки.

Лео сидел у левого иллюминатора, прижавшись лбом к тёплому, вибрирующему пластику, и смотрел вниз.

Джунгли под ними казались бесконечными. Крона непрерывной зелёной массы, густой, тёмной, непроницаемой, тянулась до самого горизонта, смыкаясь с бледным тропическим небом в едва различимую линию. И эта крона дышала — не метафорически, а физически: восходящие потоки раскалённого воздуха вздымали её медленными волнами, как вздымается грудная клетка спящего гиганта. Лес спал. Или делал вид, что спал.

А потом начались шрамы.

Первый появился справа, почти под крылом — продолговатый, ржаво-рыжий разрез в зелёной чаще, шириной в несколько сотен метров и длиной, уходящей за пределы зрения. Карьер. Обнажённая глина, вывернутая наружу из-под дёрна, как подкожный жир из-под рассечённой кожи, блестела на солнце мокрой, красновато-бурой поверхностью. По краям разреза торчали вырванные с корнем деревья — их корни, белые, обнажённые, похожие на кости старого скелета, указывали в небо. Рядом с карьером змеились грунтовые дороги, прорезанные гусеницами тяжёлой техники — бульдозеров, экскаваторов, самосвалов, — и эти дороги, узкие, извилистые, сливались в уродливую паутину, опутывающую открытую рану.

Второй шрам — южнее. Больше. Глубже. Это был уже не разрез, а огромный кратер, выбитый в земле с такой жестокой эффективностью, что даже с высоты восьмисот метров Лео видел ступенчатые террасы, уходящие вниз спиралью, — как улитка, вывернутая наизнанку. На самом дне кратера стояла мутная, зеленовато-жёлтая вода, похожая на гной. Вокруг, как муравьи вокруг раздавленного плода, копошились жёлтые точки экскаваторов.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Раны множились, чередуясь с нетронутыми участками леса, — и в этом чередовании была какая-то зловещая закономерность, ритм бессмысленного, повторяющегося насилия. Лес пытался затянуть повреждения: по краям карьеров ползли первые, робкие побеги — светло-зелёные, жалкие, неуместные, — но это был детский пластырь на ампутации.

— Недра Конго, — Реми сидел напротив, болезненно бледный, с туго затянутым ремнём безопасности, который он не расстёгивал с момента взлёта. Француз не смотрел в иллюминатор: он закрыл глаза и прижимал к носу комок ваты, смоченный нашатырным спиртом, — от укачивания. — Кобальт, медь, уран, колтан. Земля здесь беременна металлами, и её вспарывают, как вспарывают живот кесаревым сечением. Только ребёнка из неё не извлекают.

— Реми, заткнись, — Сара Хёйбрехтс сидела позади них, у правого иллюминатора, и произнесла это спокойно, без раздражения, как произносят команду человеку, чьи привычки давно стали предсказуемыми.

Сара. Пятьдесят два года — она сама об этом сказала при первой встрече в аэропорту Нджили, без всякого стеснения, протягивая Лео крупную, загрубевшую ладонь: «Пятьдесят два, два раза пережила Эболу, один раз малярию с комой, один раз развод. Считайте, что меня не берёт ни одна зараза на свете». Родом из Брюгге. Фламандка. Низкая, широкоплечая, с короткими седыми волосами и лицом, которое тропическое солнце двадцати лет работы в Африке превратило в старую кожаную карту: морщины, пигментные пятна, ссадины, — но под этой картой скрывалась хрящевая, несгибаемая структура. Она смотрела на мир глазами человека, который давно перестал удивляться и начал просто считать: количество трупов, процент летальности, дозировку, координаты.

Сара прилетела в Киншасу неделей раньше Лео и Реми — из Гомы, где она закрывала предыдущий проект ВОЗ, — и провела эти дни в министерстве здравоохранения, выбивая разрешения, транспорт и лабораторные реагенты. Она уже знала Верхнюю Катангу: в две тысячи девятнадцатом она работала в очаге в Маноно, где Эбола унесла двести двенадцать жизней за четыре месяца. Она помнила каждого по имени.

— Семнадцать карьеров, — Сара подалась вперёд, вглядываясь в свой иллюминатор. Её голос был ровным, хирургическим. — Я насчитала семнадцать с момента, как мы перелетели Луалабу. Из них, по меньшей мере, пять — незарегистрированные. Кустарная добыча. Без лицензий, без экологических протоколов. Контрабанда.

Пилот — местный, молчаливый парень в мятой форменной рубашке с нашивкой ООН — резко дал правый крен, и джунгли качнулись за иллюминатором, как зелёная воронка. Лео почувствовал, как медный браслет на его правом запястье медленно сдвинулся, ударив по косточке. Он машинально накрыл его ладонью — металл был холодным, неестественно ледяным, словно всё утро впитывал в себя не зной, а глухую прохладу.

Джунгли кончились.

Это случилось внезапно, почти цинично: на протяжении нескольких секунд сплошная зелёная стена расступилась, обнажив ровный, выжженный пятачок земли, — и посреди этого пятачка, как бледный шрам на тёмной коже, лежала полоса аэродрома. Узкая, короткая, с потрескавшимся асфальтом и ржавыми, почерневшими от жары бочками, обозначавшими края ВПП. Вокруг аэродрома — ни деревни, ни дома, только редкие, обглоданные термитами пни и россыпь гильз, поблёскивающих в пыли.

Посадка была грубой. Шасси ударились о разбитый асфальт, «Цессна» подпрыгнула, проскользила, зарычала тормозами и остановилась в тридцати метрах от ангарной постройки — бетонного куба, из которого торчала ржавая антенна.

Лео расстегнул ремень и посмотрел в иллюминатор.

У края ВПП стояли три человека в военной форме — камуфляж, берцы, автоматы Калашникова за спинами. Один держал рацию, двое других просто стояли, неподвижные, как вкопанные, в тени единственного дерева — жалкого, кривого баобаба, единственного живого существа, которое согласилось расти на этом выжженном пятачке. Они сверлили прибывших угрюмыми, недобрыми взглядами.

— Военные? — Лео повернулся к Саре.

Она уже стояла в проёме, стягивая с верхней полки свой потёртый рюкзак.

— FARDC, — бросила она, не оборачиваясь. — Армия Демократической Республики Конго. Насколько можно назвать это армией. Здесь, Лео, правительство не доверяет местным, местные не доверяют правительству, и никто из них не доверяет нам. В прошлую вспышку толпа с мачете сожгла полевой госпиталь дотла, потому что пустили слух, будто ВОЗ специально заражает колодцы, чтобы очистить земли под рудники. Так что без военного сопровождения белый врач в Верхней Катанге — это не гуманитарий, а мишень. Эти парни здесь для того, чтобы нас не разорвали на куски до того, как мы успеем взять первый мазок крови.

Реми, бледный, с мокрым от пота лбом, протиснулся мимо неё наружу и жадно вдохнул горячий, пахнущий травой и выхлопными газами воздух.

— Добро пожаловать в рай, Гонзалес, — он пошатнулся, ухватившись за стойку двери. — Официальный, сертифицированный рай. С вооружённой охраной.

Военный с рацией — капитан, по нашивкам, — подошёл к ним, не улыбаясь, и заговорил по-французски. Быстро, гортанно, с оброненными окончаниями. Лео разобрал не всё, но хватило: сопровождение, безопасность, следовать за ними, не отходить от колонны, не фотографировать.

Тем временем двое солдат и четверо гражданских, появившихся откуда-то из-за ангара, уже выгружали из багажного отсека «Цессны» контейнеры с оборудованием. Лабораторные чемоданы, запечатанные пластиковые ящики с реагентами, складной стол, портативный секвенатор, морозильный блок — всё это перекочёвывало в кузов зелёного армейского грузовика «Мерседес-Бенц» старой, ещё бельгийской модификации, с рваным тентом и ржавыми бортами. Солдаты работали молча, с хирургической серьёзностью, словно каждый контейнер мог взорваться.

— Гонзалес! — окликнул капитан, указывая на грязно-бежевый «Тойота Лэнд Крузер» 70-й серии, стоявший в тени ангара. Дизельный мотор урчал на холостых, от машины разило соляркой и прелой кожей. — Ваш транспорт.

Лео забрался на заднее сиденье рядом с Сарой. Реми — вперёд, рядом с водителем — местным парнем лет двадцати, с плоским, непроницаемым лицом и мускулистыми предплечьями, покрытыми тонкими белыми шрамами — не от травм, а от ритуальных надрезов. Парень не обернулся, не представился. Просто включил передачу, и «Крузер» двинулся по пыльной колее, минуя аэродромные ворота.

Дорога заняла больше часа мучительной тряски по изрытой колее, рассекающей плотный зелёный тоннель джунглей. Деревья нависали над капотом, сплетая кроны в сплошной, дышащий коридор. Свет пробивался редкими, колючими осколками, роняя на грязный капот золотые монеты. Пыль, поднятая шинами, застревала в этой зелёной воронке, не рассеиваясь, оседая на листьях серой вуалью.

Потом деревья расступились — снова, как расступаются стены, — и перед ними открылся Бата Колé.

Это было не село и не город. Это было что-то между — нежеланное, незапланированное поселение, которое жизнь выбросила на поверхность, как выбрасывает тело инородный предмет, — не по доброй воле, а по механической необходимости. Шахтёрский посёлок. Два ряда бетонных строений, крытых волнистым шифером, — казармы, построенные ещё при Мобуту, — перемежались с самодельными хижинами из необожжённого кирпича, гофрированного железа и мешковины. Между ними, в грязных, вытоптанных проулках, бродили куры и голые дети. Тонкий, едкий запах горелой резины и прокисшей воды стоял в воздухе, как плёнка, не пропускающая чистый кислород.

А за посёлком, на расчищенном от зарослей холме — лагерь.

Полноценного госпиталя здесь ещё не развернули. Четыре белые палатки, растянутые на алюминиевых каркасах, с красными крестами на брезентовых стенах, — красная зона, обнесённая двойным кордоном из ярко-жёлтой пластиковой сетки. Рядом — две палатки поменьше, без маркировки, с утяжелённым входом, откуда тянуло фенолом и хлоркой — морг, над которым тяжело и непрерывно гудел дизель-генератор, питающий рефрижератор. И в стороне, под навесом из камуфляжной сетки, — несколько жестяных строительных вагончиков, стоящих в ряд, как контейнеры на забытом причале. Зелёная зона. Жильё.

Лео вышел из «Крузера», и его ноги увязли в красноватой, маслянистой грязи. Земля здесь была другой — не землёй, а глинистой жижей, смесью пролитого дизельного топлива, дождевой воды и чего-то третьего, глубинного, древнего, что сочилось из недр, как сукровица из плохо перевязанного бинта.

Из дальнего вагончика вышли два человека.

Дзузу Кома — невысокая, жилистая, с быстрыми, птичьими движениями, в засаленном медицинском халате поверх джинсов и резиновых сапог. Ей было лет тридцать пять, может, чуть больше — но годы работы в провинциальных госпиталях Конго прибавляют к возрасту столько же, сколько войны. Тёмная кожа лица была подчёркнуто гладкой, без единой морщины, и от этого гладкого, неподвижного лица её глаза — крупные, янтарные, с чуть желтоватым белком — казались чрезмерно живыми, чрезмерно внимательными, как глаза хищной птицы, высматривающей добычу в высокой траве. Она не улыбнулась.

Лукала Мбуйи стоял рядом, чуть позади, — высокий, сутулый, в мятой белой рубашке, закатанных до колен брюках и босоножках. Сорок лет. Лицо — вытянутое, с глубокими носогубными складками и ввалившимися щеками — принадлежало человеку, который давно забыл, как выглядит полноценный приём пищи. Глаза, тёмные, мутноватые, под опухшими веками, смотрели на прибывших с тем выражением, которое Лео уже встречал в подобных местах: не враждебностью и не радостью — усталым, тихим отчаянием профессионала, который слишком долго работал один.

— Рады, что вы добрались. Доктор Кома, — она коротко пожала Лео руку. Её ладонь была горячей, сухой, шершавой. — Доктор Мбуйи. Ситуация скверная. У нас два трупа в рефрижераторе и один тяжёлый пациент в изоляторе.

Лукала кивнул. Не подал руки. Его взгляд скользнул по Лео, зацепился за медный браслет на правом запястье и задержался на долю секунды дольше, чем принято. Потом отвернулся.

Дзузу Кома повела их в вагончик, служивший одновременно кабинетом и складом. Внутри — стол, два стула, карта региона на стене, приколотая кнопками, и стопка папок, перевязанных бечёвкой. Дзузу откинула створку жестяного окна: пыльный свет хлынул внутрь, осветив парящие в воздухе пылинки.

Реми тут же достал блокнот, утратив всю столичную вальяжность: — Давайте по порядку. Нулевой пациент?

— Два трупа, — начала Дзузу без прелюдий, как начинают хирурги, привыкшие к тому, что каждая секунда задержки стоит чьей-то жизни. — Первый — неизвестный мужчина. Белый, около тридцати—тридцати пяти лет. Обнаружен четыре дня назад местным охотником в лесу, примерно в трёх километрах к югу от деревни. Без документов, одежда в клочья. Охотник притащил его в деревню на себе. Через сутки неизвестный скончался от массивного внутреннего кровотечения и отказа органов.

Она развернула папку и положила на стол распечатанные фотографии. Лео наклонился. Тело лежало на красном брезенте, в тени дерева. Мужчина — крепкий, с широкой грудью и короткими, мускулистыми ногами, с мозолями на ладонях — был мёртв уже несколько часов к моменту съёмки. Лицо почернело. Рот открыт. Руки вытянуты вдоль тела, пальцы скрючены. На груди и животе — тёмные, почти чёрные пятна, подтёки, экхимозы.

— Второй, — продолжала Дзузу, — сам охотник, Касонго Мпала, тридцать восемь лет. Деревенский. Нашёл тело, сообщил старосте, вернулся домой. Через двадцать четыре часа — жар, рвота, диарея. Ещё через двенадцать — кровотечения из дёсен и носа. Умер сегодня утром, через сорок восемь часов после контакта.

— Классика геморрагической лихорадки, — кивнула Сара.

— И да, и нет, — тихо вставила Дзузу, словно взвешивая каждое слово. — Симптоматика совпадает, но скорость распада тканей аномальная. И кровь… Она не несворачиваемая и алая. Она нетипично тёмная. Почти чёрная и густая, как дёготь. Я за пятнадцать лет работы ничего подобного не видела. Это конечно может быть геморрагическая лихорадка, но мы не можем подтвердить Эболу без лабораторного анализа. У нас нет ПЦР-оборудования. Мы ждали вас.

— А третий? — спросил Реми.

Дзузу и Лукала переглянулись.

— Шахтёр, — ответил Лукала, заговорив впервые. Его голос был низким, глухим, с тихой, гортанной вибрацией, которая, казалось, зарождалась не в горле, а где-то в грудной клетке. — Парень лет двадцати, из местной кустарной артели. Помогал переносить тело охотника. Три дня назад — температура, озноб, боль в мышцах. Вчера — кровоточивость дёсен, сыпь. Мы его изолировали, но полноценный анализ не проводили. Он в красной зоне, стабилен, в сознании. Но его коллеги начали паниковать. Несколько шахтёров отказались выходить на смену. Охрана рудника усилила периметр.

— Охрана? — Лео присел на свободный табурет, вытягивая перед собой ноги и чувствуя, как браслет давит на сустав. — Вы упомянули рудник. Белый мужчина в глухом лесу без документов… Откуда здесь вообще белые?

— Компания называется IC Waze, — сказала Дзузу, возвращаясь к столу. — Частная. Израильская. Добывают медь и кобальт. Лицензия — на двадцать лет. Участок — в шести километрах к северу от Бата Колé. Собственная инфраструктура: жильё, электрические генераторы, дизельные склады, вертолётная площадка. У них своя охрана — тоже частная. Southbridge Security, зарегистрирована в Претории, но владельцы, говорят, из Румынии. Южноафриканцы. Бывшие военные. Они никого не впускают, и их люди не спускаются в Бата Колé. На наши запросы по радио они не отвечают.

— А откуда на их руднике мог оказаться неизвестный труп в лесу? — спросил Реми.

— Контрабандисты, — Лукала произнёс это слово как медицинский диагноз. — Мелкие копатели, «партизаны», как их здесь называют. Они проникают на территорию рудника через джунгли, крадут руду, перепродают на чёрном рынке. Southbridge их ловит, но не всегда. Иногда находят тела со стрелковыми ранениями. Но этот погибший был без следов насилия. Ни пуль, ни ножевых ранений. Просто умер.

— Просто умер, — повторил Реми. — В лесу. Без одежды. Без документов. В трёх километрах от шахты, где работают израильтяне. И ни у кого нет вопросов.

Дзузу Кома посмотрела на него долгим, ровным взглядом.

— Вопросы, доктор Гайяр, — тихо произнесла она, — здесь задают только мёртвым. И только тогда, когда мёртвых становится слишком много.

Вечер опустился на Бата Колé внезапно, как падает занавес. Солнце — огромное, багровое, безжалостное — село за линию джунглей, и за несколько минут мир переключился с раскалённого белого на душный, густой синий. Комары и мошкара набросились мгновенно, облепив открытые участки кожи плотной, жужжащей шалью.

Реми ушёл к себе в вагончик первым, бросив через плечо:

— Завтра в восемь начинаем. Конго не ждёт.

Сара задержалась в лабораторной палатке, распаковывая контейнеры и проверяя реагенты. Лео слышал сквозь тонкие брезентовые стены, как она бормочет что-то себе под нос — списки, цифры, коды пробирок, — и в этом бормотании была утешительная, монотонная, почти материнская размеренность, от которой тревога отступала.

Вагончик Лео стоял крайним в ряду. Внутри — узкая койка, жестяной столик, табуретка, ржавая раковина с краном, из которого сочилась мутная, пахнущая железом вода. Маленькое окошко без стекла, затянутое москитной сеткой. Лео бросил рюкзак на койку, стянул ботинки. Он подошёл к раковине, включил воду, ополоснул лицо. Вода была тёплой, с привкусом ржавчины и глины.

Он посмотрел на своё отражение в мутном, покрытом разводами куске зеркала, висевшем над раковиной. Спину под рубашкой нестерпимо жгло — четыре параллельные царапины, появившиеся утром под витражами собора в Киншасе, горели, словно свежий ожог.

Медный браслет на запястье блеснул в полумраке. Лео постучал по нему костяшками пальцев — металл ответил глухим, низким звоном, который длился секунду дольше, чем должен был.

Он думал о ней. Об Имани. О том, как она исчезла из костёла — или, точнее, как Реми не видел, как она вышла. О её деревянном амулете, о её словах: «Я приеду туда вслед за вами… Это моя земля, Лео». О надписи на зеркале гостиницы — бордовой помадой, размашистым, уверенным почерком: «Я найду тебя». Эта надпись могла быть угрозой. Или обещанием. Или — что страшнее обоих — простой констатацией неизбежного факта. Но память об аромате её тела вытеснила всё.

Накинув на плечи лёгкую куртку и взяв ноутбук для настройки с портативным спутниковым терминалом Starlink, Лео вышел из вагончика и направился в лабораторную палатку.

Ночь стояла абсолютная. Ни луны, ни звёзд — тучи, низкие, грузные, набухшие дождём, закрыли небо сплошным бархатным пологом. Воздух был густым, как ткань, — горячий, влажный, пропитанный запахом гниющей листвы, дизельного топлива и чего-то ещё — едва уловимого, кислого, органического, — того специфического запаха, который бывает только в местах, где рядом с жизнью лежит смерть.

Лео прошёл мимо двух солдат FARDC, стоявших у входа в зелёную зону. Они молча пропустили его, даже не повернув головы — фигуры, влитые в темноту, безликие, как камни.

Лабораторная палатка стояла в центре лагеря. Белый брезент тускло светился изнутри — Сара оставила на столе налобный фонарь, включённый в режиме тусклого рассеянного света, а сама уже ушла спать. Внутри пахло хлоркой и озоном. Портативный генератор, подключённый к палатке, жужжал тихо, ровно, поддерживая работу освещения и маленького кондиционера, который выдувал слабую струю сухого воздуха.

Лео собрал и нацелил на небо тарелку Starlink. Индикатор на роутере мигал зелёным — связь была.

Он сел за складной алюминиевый стол, включил ноутбук. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, осветив его лицо снизу холодным, неживым светом, так, как освещают лица на допросе. Войдя в сеть ВОЗ, он открыл медицинскую базу данных, начал пролистывать последние отчёты из регионов: Мбандака — отрицательно; Гома — подозрение, не подтверждено; Кисангани — чисто; Лубумбаши — три случая геморрагической лихорадки, скорее всего Марбург.

Теперь компания. IC Waze. Другой сервер, другая сеть, другой протокол.

Он набирал заметки, листал файлы, сверял координаты. Время тянулось жидкой, вискозной патокой. Лео чувствовал, как устают глаза, как тяжелеют веки, как тело, измотанное перелётом, жарой и двумя бессонными ночами, начинает предательски отключаться — участок за участком. Сначала ушла концентрация. Потом —нить мысли. Потом — ощущение времени.

Он опустил лоб на скрещённые перед клавиатурой руки и заснул.

Не постепенно, не плавно — мгновенно, как проваливается в обморок человек, потерявший кровь.

И тут же реальность в палатке исказилась.

Его прохватил нечеловеческий, пронизывающий мороз. В палатке стало так холодно, что выдыхаемый воздух превращался в плотный белый пар. Гул генератора за стеной изменился: механика пропала, остался лишь низкий, утробный, пульсирующий ритм — словно глубоко под землёй тяжело стонало гигантское существо. Запах хлорки испарился. Вместо него пространство заполнил густой, одурманивающий аромат цветущего ночного жасмина, сырой земли и ржавого железа. Аромат тропической крови.

Спину прожгла вспышка дикой боли — казалось четыре ссадины вспыхнули огнём. Медный браслет на запястье раскалился до ледяного ожога, въедаясь в кожу. Лео попытался встать, закричать, но тело сковал абсолютный, тяжелейший паралич.

Во сне — или в этой призрачной яви — он стоял в древнем, непроглядном лесу. Деревья росли так близко, что их стволы сливались в живую стену. Кроны закрывали небо целиком. Только тьма и мертвенный воздух, пахнущий гниением и тем самым цветом.

Лео шёл. Ноги несли его сами — босые, по влажной земле. Он слышал чьи-то шаги рядом. Параллельным курсом, за стеной из лиан, кто-то тоже шёл: дыхание — лёгкое, ровное; шорох босых ног; и низкий, гортанный звук — словно кто-то тянул одну-единственную ноту, вибрирующую в его грудной клетке.

Он вышел на поляну. На земле лежало тело — тот самый белый мужчина с фотографии Дзузу Кома. Чёрное, запёкшееся лицо, скрюченные пальцы. Тело было окружено кольцом крупных белых цветов с толстыми лепестками, растущих прямо из грязи под трупом.

Тело пошевелилось. Медленно, с мучительной неохотой, оно начало подниматься — не как человек, а как марионетка, которую тянут за невидимые нити: рывком, ломано, с хрустом суставов. Встав на четвереньки, оно повернулось к нему.

Но лица не было. На его месте находилась ровная, гладкая, тёмная поверхность — как экран, на который ещё не проецировали изображение. Ни глаз, ни рта. Только кожа, натянутая на череп, и под ней — слабая, едва заметная пульсация.

И тогда Лео услышал голос. Не ушами — изнутри, из собственного позвоночника, из рёбер:

— Ты пришёл…

Голос был её голосом. Не Имани. Не женским. Не мужским. Голос был запахом. Цветочным ароматом, превращённым в насыщенный голос, в котором тонуло всё его естество.

— Ты пришёл… И ты носишь его. Спи. Завтра. Всё завтра…

Темнота захлопнулась, как створки ловушки.

— Доктор! — резко раздалось над ухом.

Резкий, слепящий луч налобного фонаря ударил Лео прямо в глаза.

Лео судорожно дёрнулся, с грохотом опрокинув стул, и тяжело, надрывно задышал, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле.

Перед ним стоял солдат FARDC — тот самый, что дежурил у входа. Высокий, в камуфляже, с автоматом на груди. Он молча смотрел на него.

— Доктор? — переспросил солдат. Голос был ровным, без выражения. — Вы заснули. Уже второй час ночи. Идите отдыхать. Завтра у вас трудный день.

Лео вытер мокрое от холодного пота лицо. В палатке снова стояла удушающая тропическая духота, пахло хлоркой и ровно гудел генератор. Никакого мороза. Никакого жасмина. Позвоночник ломило, ноги были ватными.

Он кивнул, потянулся к ноутбуку, чтобы закрыть его. Экран находился в спящем режиме, но на чёрной поверхности — прямо над отражением его перепуганного лица — мелким белым шрифтом мерцала одна-единственная строчка, которой он не набирал и которой не могло быть в системе:

SHE KNOWS YOU’RE HERE

Лео резко моргнул и коснулся тачпада — строчка мгновенно исчезла. Обычная заставка. Обычный тёмный экран.

Он закрыл ноутбук, поднялся и вышел из палатки в непроглядную ночную тьму.

Лагерь спал. Единственный шум — монотонное урчание дизеля да далёкое стрекотание цикад за периметром. Лео сделал несколько шагов по грязной дорожке, поджимая ворот куртки. Его било мелкой, нервной дрожью — остаток того сна, того голого лица и голоса, который был запахом.

И тогда он замер.

Со стороны деревни Бата Колé, пробиваясь сквозь ночную тишину, доносился ритм.

Низкий, глухой, отчеканенный удар. Тум… Пауза. Тум-тум.

Барабаны.

Звук шёл из-за лагеря, из-за деревьев — далёкий, но чёткий, как биение чужого сердца. Ритм был странным — не привычный африканский полиритм, не тот сбивчивый рисунок, что Лео слышал в баре Киншасы. Это было другое. Два удара — пауза. Два удара — пауза. Ровных, тяжёлых, одинаковых по силе. Как шаги огромного существа, которое идёт по земле, не торопясь, зная, что ему некуда спешить.

К ритму барабанов примешивалось пение — низкое, хоровое, гортанное, на незнакомом языке. Мелодия проникала в Лео через кожу, через кости, — и внутри его грудной клетки что-то откликалось, вибрировало в унисон с этим ночным хором.

А затем из этого пения отделился один тон. Женский голос — высокий, чистый, пронзительный, тянущий одну-единственную ноту. Длинную, бесконечную, древнюю. В ней звучали первобытная тоска, фатальная неизбежность и ласковое обещание.

Лео сжал кулаки. Медный браслет впился в кожу запястья, давя на кость. Песня лилась прямо в него, словно этот голос пел только ему одному.

Потом барабаны смолкли. Голоса растаяли. Ночь снова стала тихой, густой, безмолвной — но эта тишина была живой. Казалось она слушала его.

Лео дошёл до своего вагончика, открыл замок, зашёл и запер дверь изнутри на задвижку.

Он повернулся к койке, чтобы упасть на неё прямо в одежде, и внезапно застыл.

На жестяной тумбочке у изголовья — рядом с его телефоном и фонариком — стоял стакан воды. Полный, прозрачный, с короной мелких пузырьков на стенках.

Лео не наливал этого стакана. Когда он уходил в лабораторию, тумбочка была пуста, а дверь заперта на навесной замок.

Вода в стакане была тёплой.

А на её поверхности, плавно покачиваясь в самом центре, плавал один-единственный плотный белый лепесток.

Крупный. Толстый. Незнакомый. Пахнущий ночью и цветущим жасмином.

Глава четыре. Симбиоз →
← Пролог