Наши сердца. Глава вторая. Витражи

Её укрытие пахло перегретым пальмовым маслом, жжёным луком и сладковатым дымом древесного угля.

За рваным брезентовым навесом уличной жаровни, где грузная женщина переворачивала в кипящем фритюре золотистые шарики аккра, Имани была полностью скрыта от чужих глаз. Плотная завеса чада и пара надёжно отделяла её от шумной улицы.

Она стояла абсолютно неподвижно. На ней было длинное, строгое белое платье из плотного хлопка с высоким закрытым воротом. Голову покрывал белый платок, повязанный по традиции католических приходов Верхней Катанги — туго, полностью скрывая волосы и шею. В этом облачении её тонкий силуэт казался выточенным из слоновой кости, а лицо на контрасте с белоснежной тканью выглядело ещё темнее, глубже и выразительнее, подобно тёмной воде лесного озера перед грозой.

Она ждала его.

Это ожидание существовало вне логики и решений. Оно жило в самом её дыхании, в биении пульса на запястьях, в том непостижимом чувстве, которое пригнало её сюда ранним утром через мокрый, лениво просыпающийся город. И это ожидание было телесным: как не может не дышать лёгкое, как не может не биться сердце.

Она стояла на углу авеню Каса-Вубу, наблюдая за фасадом костёла Святого Петра, и смотрела, как жаркое солнце медленно зажигает его неоготические башни. Сначала оранжевый отблеск коснулся верхних карнизов, затем золотая волна спустилась к подножию ступеней, и, наконец, витражная розетка над входом вспыхнула изнутри густым, ослепительным светом.

В восемь пятнадцать появился Гонзалес. Лео.

Имани узнала его шаг ещё до того, как разглядела лицо. Быстрый, собранный, чеканный шаг человека, привыкшего переступать пороги больничных палат. Он шёл в светлой рубашке, с рюкзаком через плечо. Из-за брезентового навеса Имани вглядывалась в его черты и поражалась увиденному: в его облике не осталось и следа от безумной, бессонной ночи и выпитого алкоголя. Он выглядел абсолютно свежим, собранным, умытым, с ещё влажными после душа темными волосами. Это безупречное бесстрашие его тела, способность выглядеть чистым посреди тропического хаоса заставили её сердце сжаться.

Когда Лео остановился у подножия лестницы и поднял голову к розетке, утреннее солнце ударило ему прямо в лицо. Кожа его мгновенно вспыхнула бронзой и золотом, словно на древней фреске.

В груди Имани оборвалась тонкая, натянутая нить. На её место пришла волна невиданной прежде нежности — глубокой, оглушающей, почти святотатственной. Это было совершенно новое чувство, непохожее ни на что из того, что она знала раньше. К собственному мужу она никогда не испытывала ничего подобного: там всё строилось на долге, тени и замалчиваемой боли. А здесь, перед лицом этого незнакомого белого врача, в ней проснулся дикий, отчаянный порыв. Ей нестерпимо захотелось выбежать из тёмного укрытия, пересечь улицу, обнять его изо всех сил, прижать его голову к своей груди и держать так, не отпуская ни на сантиметр.

Это было то самое объятие, каким её саму когда-то обнимал дедушка. В те далёкие, страшные дни, когда бабушка молча собирала свои, только ей одной принадлежавшие вещи и уходила из дома в глухую темноту, в сторону джунглей, оставляя после себя лишь запах разрытой земли и засушенных трав. В такие дни дед садился на деревянный порог, усаживал маленькую Имани на колени и прижимал к себе с такой силой, словно пытался заслонить своим телом от всего мира. В том старом дедовском тепле не было слов или обещаний — только глухая, спасительная защита.

Сейчас Имани хотела стать такой же защитой для Лео. Она ощущала, как вокруг него смыкается невидимое кольцо опасности, центром которого была она. И эта отчаянная жажда уберечь его жгла её изнутри.

Она дождалась, пока громоздкая дубовая дверь костёла поглотит фигуру американца. Выждав три минуты, Имани вышла из-за брезента и бесшумно направилась к храму.

Внутри царила благословенная, гулкая прохлада. Толстые каменные стены удерживали ночную свежесть, защищая пространство от подступающего полуденного зноя. Но главным в костёле был свет. Утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, и узкие стрельчатые витражи зажглись в полную силу. Высокие цветные столбы — сапфирово-синий, густой рубиново-красный, янтарно-золотой — пронзали полумрак насквозь, разрезая воздух острыми, пульсирующими лезвиями. Пылинки танцевали в этих лучах, превращая внутреннее пространство в сияющий, молитвенный колодец.

Лео сидел во втором ряду от алтаря. Его голова была опущена, пальцы сцеплены в тугой замок. Он молился, погруженный в знакомый с детства католический канон, находя в нём единственную опору посреди этого странного, конголезского мира. Рядом с ним на полированной скамье лежал потёртый чёрный рюкзак с пришитой вручную, слегка кривоватой эмблемой ВОЗ — в этой неровной строчке проглядывала трогательная человеческая усталость.

Имани подошла не издав ни звука и тихо опустилась на скамью рядом с ним.

Лео вздрогнул. Его молитва оборвалась. Он повернул голову, и в его карих глазах, подсвеченных снизу цветным отблеском витражей, вспыхнуло чистое, ошеломлённое изумление.

— Имани?.. — выдохнул он.

— Тише, — едва слышно шепнула она, указывая взглядом на алтарь. — Мы в доме Божьем.

— Как ты… откуда?

— Ты сам спросил меня прошлый ночью, — её голос звучал тихо, но заполнял всё пространство между ними, подобно воде, наливаемой в хрустальный сосуд. — Ты спросил, где здесь можно помолиться на рассвете. Я ответила: костёл Святого Петра, в восемь утра.

Лео нахмурился, тщетно пытаясь выудить это воспоминание из мутных провалов памяти:

— Спросил? Когда? Я не помню этого…

— Я знаю.

Витражи продолжали лить свой пронзительный свет. Синий и красный лучи скрещивались прямо на её белом платье, окрашивая ткань в пурпур. Взгляд Лео скользнул к её шее. Там, поверх строгого ворота, в том месте, где ключицы сходятся в V, где кожа тонкая и под ней видна пульсация, на тёмном шнурке висел амулет, которого не было накануне вечером.

Он не был похож на крест. Он не был похож на икону. Он был другим, древним, чужим, — и в то же время Имани носила его поверх белого платья, поверх белого платка, — и это поверх было не вызовом, не противоречием, а сосуществованием: два мира, два взгляда, два понимания, живущие в одном теле, на одной шее, рядом, вместе, не мешая друг другу. Это был небольшой, отполированный от времени деревянный цилиндр, обмотанный сухими жилами и исписанный тонкой резьбой, узором — круг, внутри которого точка, а вокруг точки — спираль.

Лео вгляделся в узор, и его голос понизился до профессионального шёпота:

— Это Нкиси?

В глазах Имани блеснул живой, изумлённый огонёк:

— Ты знаешь это слово?

— Я читал о Конго перед поездкой, — ответил Лео, сохраняя дистанцию. — Нкиси это… Дух? Предмет силы? Хранитель?.. Я читал разные интерпретации.

— Хранитель, — мягко повторила она, и в её интонации прозвучала глубокая, древняя уважительность к человеку, который попытался понять её мир. — Да. Можно назвать это так.

— Хранитель, — повторил Лео. Посмотрел на амулет. Потом снова на неё. В глаза. — А что он хранит?

Имани не ответила. Она полезла в свою небольшую сумочку из пальмового волокна и извлекла оттуда массивный предмет. Это был толстый медный браслет, покрытый потемневшей от времени гравировкой — те же спирали и точки, что и на деревянном амулете. Металл казался удивительно тёплым, словно хранил в себе живое человеческое дыхание.

Имани взяла Лео за правую руку — на левой у него тускло поблёскивал стальной корпус часов. Её движения были плавными, но абсолютно непреклонными. Кожа была слегка покрасневшей от утреннего солнца, сухой, с тонкими тёмными волосками на запястье, с видимой голубой веной, пульсирующей ровно, спокойно, и Имани подумала (не головой, пальцами, кончиками пальцев, подушечками, — пальцы её думали сами по себе, как думают отдельные существа), что пульс этот бьётся в ритме, знакомом только ей ритме, который она слышала раньше, с самого детства, там — дома… И надавив пальцами на его запястье, она соскользнула медным кольцом на его кожу.

Металл плотно облёг сустав. Лео почувствовал странный, глубокий импульс, прошедший от запястья прямо к плечу, и дальше — вниз по спине.

— Там, куда вы едете, может быть опасно, — сказала Имани, удерживая его руку в своих ладонях. — Там может быть опасно по-настоящему.

— Я знаю, — ответил Лео, не сводя глаз с её лица, рассечённого кроваво-красным лучом витража.

— Ты не знаешь, — она чуть наклонила голову, и этот жест, тот самый, тот, из бара, — заставил Лео замолчать. — Ты думаешь, что знаешь. Ты читал свои бумаги, смотрел карты, изучал протоколы. Но бумага не пахнет. Карты не дышат. Протоколы не плачут по ночам.

Она замолчала, глядя куда-то вперёд, за алтарь.

— В Катанге Эбола? — посмотрев на него спросила она.

— Мы не знаем. Пока нет точных данных. Поэтому мы с Гайяром и отправляемся туда.

Лео сделал паузу, всматриваясь в её тёмные зрачки, вокруг которых в свете солнца проступали янтарные ободки:

— Почему ты удалила свой номер из моего телефона?

— Я не удаляла.

— В моём телефоне нет…

— Ладно, Лео, — она прервала его, и на её губах появилась печальная, мудрая улыбка. — Там, куда вы едете, мобильная связь не работает. Нет вышек. Нет спутников. Нет ничего. Телефон — это вещь. А вещи, — она помолчала, — вещи теряют смысл, когда выходят за пределы того, для чего они были сделаны. Телефон сделан для связи. А там связь устанавливается иначе.

Она медленно поднялась со скамьи. Белая хлопковая ткань проскользнула по полированному дереву.

— Я приеду туда, — произнесла она тихо, глядя в сторону светящегося распятия. — Я родом из Верхней Катанги. Прости, что не сказала сразу… Это моя земля, Лео. Иногда нужно возвращаться домой.

Прежде чем он успел ответить, Имани наклонилась, обхватила его правую руку — ту, на которой сияла тёмная медь, — и сжала её с такой страстной, отчаянной силой, что у Лео перехватило дыхание. В этом её пожатии была вся нерастраченная нежность, вся тревога и вся дикая, необъяснимая связь, возникшая между ними. И от этого сжатия он почувствовал, как кровь в его запястье замедлилась, как пульс успокоился, как тело расслабилось, — и физическими, химическими, медицинскими терминами это было не объяснить.

— Береги себя, белый доктор, — шепнула она.

Развернулась и пошла к выходу. Её светлое платье двигалось сквозь цветные столбы витражного света, растворяясь в золотой пыли, пока дубовая дверь не закрылась за ней без единого звука. В воздухе остался только её запах — тёмный, ночной, пахнущий ночными цветами и сырой землёй.

Лео продел руки в лямки рюкзака, перекрестился и вышел на улицу.

Утренний зной Киншасы ударил в лицо плотной, влажной волной. У подножия ступеней, прислонившись к обшарпанному жёлтому такси, стоял Реми Гайяр.

Француз с аппетитом уплетал местную шаурму — ту самую, киншасскую, завёрнутую в промасленную газету, с рубленым мясом, жареным луком, зелёным перцем и жёлтым, острым соусом, который тёк по пальцам и капал на брюки, — и Реми не обращал на это ни малейшего внимания, потому что есть для него было не процессом, а действием, формой присутствия, — есть — значит быть здесь и сейчас.

Рядом с ним на капоте лежала вторая шаурма, завёрнутая в такую же газету.

— А, вот и наш праведник! — промычал Реми с набитым ртом, протягивая Лео второй свёрток. — Держи, Гонзалес. Горячее мясо, куча перца — лучшее средство от похмелья. Нам пора в аэропорт, ооновский чартер уже греет моторы.

Лео взял свёрток, ощущая пальцами жарящее тепло. Он резко повернулся и окинул взглядом площадь, жаровню, пёструю толпу прохожих. Белого платья нигде не было.

— Ты видел её? — быстро спросил Лео.

Реми перестал жевать и вытер подбородок тыльной стороной ладони:

— Кого?

— Девушку. Имани. Она вышла из костёла пару минут назад, прямо передо мной.

Француз недоуменно нахмурился, взглянув на пустые ступени:

— Лео, я торчу здесь минут десять. Из этих дверей вылез только один хромой старик. Ты уверен, что проспался?

Лео ничего не ответил. По спине прошёл холодный, нездешний сквозняк. Он молча шагнул к открытой дверце такси и бросил рюкзак на сиденье.

— Погоди-ка, — Реми вдруг сузил глаза и резко схватил Лео за плечо, разворачивая к себе. — Чёрт возьми… Похоже, ночь у тебя и правда выдалась бурная. Откуда у тебя кровь на спине?

— Что? — Лео попытался извернуться.

— Повернись спиной! Подними рубашку!

Лео подчинился. Реми осторожно приподнял плотную хлопковую ткань светло-серой рубашки, которая ещё полчаса назад в отеле была безупречно чистой. На ткани расплывались свежие алые пятна.

— Четыре царапины, — констатировал Реми, вглядываясь в раны с въедливостью опытного врача. — Параллельные, от лопатки до самых рёбер. Кожа вспухла, сочится кровь. Как будто тебя полоснула дикая кошка.

Лео осторожно завёл руку за спину и коснулся лопатки. Пальцы ощутили горячие, саднящие борозды и влажную, липкую теплоту. Утром, когда он стоял под душем в отеле и вытирался полотенцем перед зеркалом, его спина была абсолютно чистой. Ни одной ссадины. Или это всё же местное пойло?

Реми хмыкнул, качая головой, и забрался на переднее сиденье такси:

— Ладно, не бери в голову, Ромео. Под защитным костюмом всё равно никто ничего не увидит. Главное — обработай в самолёте антисептиком.

Лео наконец-то откусил шаурму. Мясо жареное, пряное, горячее; соус острый, сладкий, вязкий; хлеб тонкий, хрустящий, масляный, — и всё это вместе взорвалось во рту, заполнило, затопило, — и он подумал, что вот уже два раза за последние двенадцать часов его тело заполняют жаром — вчера она, шаурма сегодня, — и разница между этими двумя заполнениями была непомерной, несоразмерной, безумной.

— Залезай, нам пора, — прервал его мысли француз.

Лео сел на заднее сиденье. Такси зарычало, окуталось сизым дымом и тронулось с места.

— Реми, — сказал он.

— М-м?

— Ты веришь в то, что не можешь объяснить?

Реми посмотрел на него. Долго. Тяжело. Потом отвернулся, посмотрел в окно.

— Лео, Лео. Я не верю ни во что, — сказал он. — Но я вижу то, что вижу. И вижу я, Гонзалес, — он помолчал, — иногда слишком много.

Лео смотрел в окно на удаляющиеся башни костёла Святого Петра, на мигающие в уже далёких проёмах цветные витражи. На его правом запястье массивным, ледяным кольцом давила медь, на пальцах сохла собственная необъяснимая кровь, а в воздухе раскалённой машины, перебивая запах жареного мяса и бензина, всё ещё стоял отчётливый, стойкий аромат церковного ладана и её тела.

Глава третья. Картография раны →
← Пролог