Наши сердца. Глава восьмая. Возвращение

Красная глинистая пыль, поднятая истёртыми шинами старого, надсадно дребезжащего на каждой рытвине автобуса, просачивалась сквозь рассохшиеся оконные щели, оседая на коже, волосах и ткани вязким, удушливым слоем, оставляющим на губах привкус жжёного железа.

Имани сошла на раскалённую обочину, когда солнце, миновав зенит, всё ещё безжалостно выжигало жёсткие стебли слоновой травы вдоль дороги. Мелкий, сухой, как порох, песок мгновенно забился в сандалии, обжигая ступни. Она поправила подол светлого платья, резкими хлопками сбивая терракотовую пудру со складок ткани, и на секунду прижала влажную ладонь к шее — туда, где под тонкой кожей пульсировала липкая испарина.

Новость опередила её. Вести в Катанге перемещаются быстрее радиоволн — они текут, словно невидимые подземные реки, между деревнями вместе с водителями попутных грузовиков, вместе с терпким запахом сушёной маниоки от уличных торговцев и босыми ногами девчонок, бегущих за редким транспортом. Ещё на горном перевале пассажиры в автобусе начали перешёптываться, передавая слова по цепочке: ночью наёмники с израильского рудника ворвались в мобильный лагерь ВОЗ. Забрали чёрный пластиковый мешок из морга. С мёртвым телом. И забрали белого врача. Живого. А солдаты правительственной армии просто стояли в стороне, безвольно опустив стволы автоматов.

Имани пересекла территорию гуманитарной миссии, оставив без ответа сухие, надтреснутые оклики часовых у ворот. Воздух в лагере казался густым, отравленным въедливым запахом копоти, кислым застарелым потом и резким, режущим ноздри ароматом формалина, тянущимся из распахнутых зевов медицинских палаток.

Капитан FARDC сидел на перевёрнутом дощатом ящике из-под патронов в жидкой, зыбкой тени брезентового навеса. Он лениво обмахивался скомканной топографической картой, бумажные края которой успели истереться в труху, но, увидев идущую прямо к нему молодую женщину, нахмурился и тяжело, с глухим кряхтением поднялся на ноги.

— Вы позволили им увезти его. Лео Гонзалеса, американца, — прямо, отрезая пути к отступлению, произнесла Имани.

Её голос прозвучал тихо, ровно, с пугающим спокойствием, но в нём сжалась та плотная, сухая угроза, от которой у мужчин невольно каменеют плечи.

— Я знаю. Вооружённые люди зашли на объект ООН, забрали человека, а ваши солдаты так и оставили оружие на предохранителях. Почему вы бездействуете?

Капитан сдвинул влажный, выцветший берет на затылок, обнажив лоб, покрытый маслянистой испариной. Он окинул Имани долгим, раздражённым, липким взглядом, силясь угадать её статус.

— Иди своей дорогой, женщина, — буркнул он, пряча глаза за плотной пеленой безразличия. — Это дела армейского командования и дипломатов. Я избавлен от необходимости объяснять поступки своих подчинённых каждому местному.

Имани сделала короткий шаг вперёд, подобрала подол платья, чтобы миновать ржавые шипы обрывков колючей проволоки под ногами, и посмотрела ему прямо в лицо — неотрывно, прошивая насквозь:

— Вы будете объяснять свои приказы тем, кто платит вам жалованье, когда этот американец исчезнет бесследно. Как вы собираетесь его возвращать?

Её резкий голос заставил расступиться глухую тишину лагеря. Полог лабораторной палатки колыхнулся, и на раскалённый воздух вышли Лукала Мбуйи и Реми Гайяр.

Француз, потирая воспалённые, красные от хронического недосыпа глаза, замер на полпути. Его взъерошенный вид и измятый халат, покрытый въевшимися пятнами хлоргексидина и крови, после нескольких дней в полевом госпитале, выдавали крайнюю степень изнурения — ту грань, за которой тело движется лишь по инерции.

— Имани? — Реми моргнул, на секунду усомнившись в собственном зрении. Он перевёл взгляд с её покрытого терракотовой пылью платья на лицо, мгновенно узнавая черты девушки из душного, пропитанного табаком бара «Ле Копакабана» в Киншасе. — Что вы… Что вы здесь делаете? Как вы вообще сюда попали?

Имани проигнорировала его присутствие. Её жёлто-карие глаза продолжали сверлить капитана FARDC.

— Почему вы стояли в стороне, когда его увозили? — повторила она, отчеканивая каждое слово, словно падающие в пустой колодец камни.

Лукала сделал шаг вперёд, поднимая раскрытые ладони и вставая между ней и грузным военным.

— Успокойтесь, Имани, прошу вас, — конголезский врач попытался говорить мягко, хотя его собственное лицо казалось сероватым, высушенным тревогой. — Я Лукала. Мы уже связались с генеральным штабом в Киншасе и представительством ВОЗ. Сообщили в консульство. Они пообещали решить вопрос по официальным каналам. Компания IC Waze — крупный легальный игрок, они не будут провоцировать международный скандал из-за одного биолога.

Он попытался слабо улыбнуться, но уголки его губ лишь дёрнулись в нервном тике.

— С Лео всё будет в порядке. Им просто требуются его мнение по поводу штамма.

Имани посмотрела на Лукалу долгим, внимательным взглядом. Затем перевела глаза на Реми. В её молчании читалась бездонная глубина изумления — изумления от того, как искренне эти люди верят в телефонные звонки, штаб-квартиры и гербовые бумаги с печатями. Столица оставалась бесконечно далеко. Здесь, среди раскалённых, истекающих зноем холмов Верхней Катанги, вся законность заканчивалась ровно там, где начинались вышки с галогеновыми прожекторами и ряды колючей проволоки.

Она развернулась, плавно поправив ремень лёгкой сумки на плече, и пошла прочь из лагеря, оставив врачей в липкой, удушливой тишине.

Она миновала санитарный кордон — провисшую в дрожащем мареве жёлтую ленту — и направилась в саму деревню Бата Колé.

Посёлок жил привычной, монотонной, тягучей жизнью. Женщины ритмично толкли сухую маниоку в массивных деревянных ступах, и эти глухие удары напоминали мерное сердцебиение самой земли; над глиняными очагами струился сизый, горчащий дым, оседающий на языке вкусом жжёных листьев. Имани шла уверенно, минуя лабиринт узких, вытоптанных проулков, пока не вышла к самому массивному строению на окраине. Высокая ограда из пористых серых шлакоблоков, тяжёлые металлические ворота и крыша из раскалённого на солнце рифлёного железа.

У калитки на низком пластиковом стуле сидел молодой парень в выцветших камуфляжных штанах, держа на коленях потёртый автомат Калашникова. Завидев Имани, он подобрался. Его пальцы рефлекторно легли на тёплое деревянное цевье, но, разглядев её лицо, он расслабил плечи. Парень молча поднялся, и створка калитки, роняющая хлопья облезшей краски, с протяжным скрипом отворилась, пропуская её во внутренний двор.

Забор скрывал просторный, укрытый густой тенью участок. Под широкой кроной старого, раскидистого мангового дерева трое мужчин чистили оружие, разложив на промасленном брезенте матово блестящие детали затворов и маслёнки. В воздухе густо пахло оружейной смазкой и разогретым металлом.

Имани остановилась посреди двора, разглаживая потными ладонями ткань платья на бёдрах.

— Позовите Илунгу, — произнесла она, обращаясь к ближайшему из мужчин.

Тот поднял голову, кивнул и исчез в прохладной полутьме дома. Спустя минуту на крыльцо вышел Илунга. На нём были свободные армейские брюки и серая футболка; влажные, слипшиеся волосы у висков и капли воды на ключицах свидетельствовали о том, что он только что умывался. Он спустился по скрипучим деревянным ступеням и коротким, властным движением подбородка дал знак своим людям отойти к дальним воротам.

— Здравствуй, Имани, — его голос прозвучал ровно, с той тягучей, фаталистичной интонацией, с какой говорят о встрече с неизбежным.

— Ты знаешь, что Лео забрали, — сказала она прямо, вновь пропуская приветствие.

— Да. Мои люди видели их машины ещё на ночной трассе.

Имани сделала шаг к нему. Между ними остался метр сухого, вибрирующего от жары воздуха.

— Его надо вернуть. Он нужен мне.

Илунга замолчал. Его взгляд медленно скользнул по её левой руке. На тёмной, бархатистой коже запястья тускло мерцал медный обруч — тонкий, испещрённый параллельными рифлёными надрезами. Знаковый обруч старейшин рода Нгой. Илунга слишком хорошо знал вес и значение этого металла для местных жителей.

Имани перехватила его взгляд. Она медленно подняла руку и демонстративно, с лёгким, вызывающим нажимом провернула браслет пальцами, давая меди вспыхнуть на солнце, после чего посмотрела мужу прямо в глаза:

— Ты просил меня найти кого-нибудь из ВОЗ. Я поехала в Киншасу. Я нашла. Теперь ты должен вернуть его мне.

Илунга медленно опустил руки в карманы. На его скуле бугром перекатился желвак.

— Я разговаривал с солдатами из охраны лагеря, — заговорил он глухо, растягивая слова. — За пару пачек сигарет они выбалтывают всё. Они сказали, что твой доктор сам вцепился в их командира. Он спровоцировал наёмников. Нарывался на драку с человеком, держащим в руках штурмовую винтовку.

Имани чуть нахмурилась. Это расходилось с образом Лео, который она себе представляла. Он врач, привыкший просчитывать риски. Осторожный человек.

— Может быть, он хотел, чтобы его забрали? — продолжил Илунга.

— Зачем? Какой в этом смысл?

— Не знаю. Он расспрашивал тебя про рудник, когда вы встретились в столице?

— Мы говорили о другом. С чего ты взял?

Илунга промолчал. Он развернулся, тяжело поднялся на крыльцо и скрылся за дверью. Вернулся он спустя несколько минут, сжимая в широких ладонях две пластиковые бутылки с водой. Их стенки покрывала густая, колкая сетка ледяного конденсата, прозрачные капли стремительно стекали по его тёмным пальцам.

Он протянул одну бутылку Имани.

— Тебе надо остыть, — произнёс он, наблюдая, как она жадно, почти захлёбываясь, припала к узкому горлышку. — Дорога выдалась длинной. Можешь остаться здесь. Твоя комната свободна, там чисто.

Ледяная вода обожгла пересохшее, запылённое горло. Имани опустила бутылку. Холодная капля, преломив солнечные лучи, сорвалась с ребристого пластика и упала ей на запястье, точно на раскалённый медный браслет.

— А что потом? — спросила она. — Мы будем просто сидеть и ждать, пока его убьют?

Илунга посмотрел куда-то поверх её головы, на густые, тёмно-зелёные кроны деревьев за забором.

— На руднике, у самого края их территории, стоит барак, — заговорил он тише, почти переходя на шёпот. — Он стоит впритык к обрыву, прямо над старым отработанным карьером. Нам неизвестно, что они устроили внутри. Но белые наёмники ходят туда каждый день. И исключительно белые. Местных туда близко не подпускают.

Он взглянул на Имани, чуть склонив голову:

— Женщина постарше — судя по всему, она руководит ими. И ещё двое. Если их сопровождает охрана, то остаётся поодаль. Этот барак расположен в слепой зоне. Там отсутствуют стационарные вышки, только ограждение из колючей «Егозы» и табличка «Опасно! Проход воспрещён!».

Имани слушала его, глядя в упор. Каждая деталь мгновенно, с геометрической точностью выстраивалась в её голове в ясный, практический план.

— Продолжай.

— Если Гонзалеса поведут туда, — Илунга очертил шершавым пальцем в воздухе контур строения, — у нас появится шанс. Мои парни знают скрытую тропу по самому отвесу карьера. Мы сможем подобраться к бараку снизу, со стороны каменного обрыва. Оттуда человека можно вытащить незаметно для охраны у ворот.

— Хорошо, — Имани кивнула, побелев от напряжения пальцами сжав бутылку. — Я остаюсь.

Илунга сделал глоток. На его тонких губах проступила едва уловимая, горькая ухмылка.

— Ты разговаривала со старейшинами по приезде?

Имани жёстко отрезала:

— Я приехала ради другого.

Илунга принял её ответ молча, без лишних расспросов. В союзе, заключённом по воле других людей, давно устоялись границы, за которые оба предпочитали не заступать.

— Хорошо, — кивнул он. — Это твоё дело. Заходи в дом. Там не так жарко — работает вентилятор… Там всё как раньше.

Он уже повернулся к дверному проёму, собираясь вернуться к своим людям, но остановился и бросил через плечо:

— Если потребуется еда, одежда, связь — скажи мне. Я всё организую.

Имани смотрела ему вслед. В этом жёстком, рубленом обещании отсутствовало тепло, но чувствовалась хладнокровная, фундаментальная надёжность человека, привыкшего держать своё слово.

Она развернулась и пошла к дому, ощущая кожей, как ледяная капля воды на левом запястье постепенно нагревается, впитывая жар её собственного тела.

Комната на втором этаже дома, где она когда-то жила, встретила её спёртым, застоявшимся воздухом — маленькая, выскобленная дочиста, с окном, выходящим во внутренний двор. Всё оставалось по-прежнему: узкая, спартанская кровать с хрустящей белой простынёй; простой деревянный стул, столик, глиняный кувшин с водой. Даже миска с маниокой, заботливо накрытая льняной салфеткой, стояла на привычном месте. Стены — свежевыбелены, и на стене, над изголовьем кровати, висело старое, потемневшее от времени распятие, покрытое тонким слоем пыли, а рядом с ним — вырезанная из эбенового дерева фигурка, знакомая Имани с самого раннего детства: маленькая, округлая, с огромными, всевидящими глазами и тонкими ручками, благоговейно прижатыми к груди. Мать Илунги называла её «хранительницей колодцев».

Имани опустила сумку на дощатый пол. Поставила пластиковую бутылку с колодезной водой на столик. Опустилась на край кровати, чувствуя, как пружины тихо скрипнули под её весом.

Браслет на руке поймал луч света из оконного проёма, вспыхнув ослепительным медным огнём. Параллельные линии. Выбитые точки между ними. Мать. Бабушка. Влажная, плодородная земля.

Имани закрыла глаза.

За сомкнутыми веками перед ней возник Лео. Это видение пришло из той сумеречной, опасной пограничной зоны между сном и явью, где память тела оказывается острее и честнее разума. Его лицо, раскрашенное цветными бликами витражей. Его рука — с её медным браслетом — протянутая к ней в полумраке костёла. Его голос с лёгкой хрипотцой: «Почему ты удалила свой номер?» Его сердце — она слышала его ритм, воспринимая вибрацию не ушами, а самой костью, височной костью, плотно прижатой к подушке в Киншасе, — его сердце билось ровно, уверенно, по-американски надёжно, — и вдруг оно споткнулось.

Споткнулось.

Она знала суть этого слова. Вовсе не как сухой медицинский термин, обозначающий аритмию, а как пронзительное физическое ощущение: тот самый момент, когда идёшь по тёмной, незнакомой дороге и нога внезапно проваливается в скрытую яму. Один шаг — ровный, привычный, всецело твой. Следующий — пугающая пустота. Тело неумолимо кренится вперёд. Мир теряет равновесие. И ты уже теряешь почву под ногами, падаешь, летишь вниз. Но падаешь не на твёрдую землю, а в чужой, сбившийся ритм, в иное, незнакомое пространство, в самое нутро чужого сердца.

И Лео падал. Она это знала.

Глава девятая. Лагерь →
← Пролог