Маленькая лилия. Глава 15. Ящерица, солдат и часовой

Камень помнил утро.

Он лежал на самой кромке едва угадываемой тропы, вросший в жирную красную землю одним боком, а другим — плоским, широким — обращённый к восходящему солнцу. Валун вбирал в себя первый луч с той же жадной, молчаливой, всепоглощающей алчностью, с какой вбирал все предыдущие утра здесь, на этом острове, за тысячи рассветов до того, как в джунглях появились люди, и за тысячи рассветов после того, как они уйдут. Камень был прорезан прожилками белого кварца, похожими на замёрзшие во времени молнии. Его поверхность — шершавая, покрытая микроскопическими ямками и бороздками — ещё хранила глубокий ночной холод, но внутри неё уже просыпался подспудный, тяжёлый жар прошлых дней.

На камне лежала ящерица.

Она была маленькой, серо-коричневой, с длинным, изящным хвостом, уходящим от тела идеальной дугой, словно фраза, которую наблюдатель не успел закончить. Изумрудные чешуйки на её спине ловили первые косые лучи и превращали их в тусклые, мерцающие искры, похожие на россыпи зелёного песка. Она лежала абсолютно неподвижно, распластав пёстрое брюшко по кварцевому сколу с тем стоическим, доверчивым усердием, которое доступно только существам с холодной кровью. Ящерица впускала в себя рассвет через чешую, через тончайшие костяные пластины черепа, превращая солнечный зной в чистую жизнь, в подспудную готовность в один миг исчезнуть в расщелине, если мир вокруг вдруг станет небезопасным.

Но мир пока не был небезопасным. Лес дышал.

Ящерица грелась и видела. Её круглые, выпуклые, янтарные глаза с вертикальными зрачками фиксировали реальность с пугающей, почти болезненной чёткостью. Она видела каждую тяжёлую каплю росы на нижней, ворсистой стороне листа дикого пандануса; видела, как сухой стебель лесного имбиря медленно распрямляется после того, как по нему прошла невидимая тварь; видела тончайшую нить паутины, на которой мерцали три высушенных комара.

Вдруг вибрация земли изменила свой привычный ритм. Ящерица приподняла голову на тонких лапках. Она видела их.

Три фигуры двигались по тропе внизу, в зелёной, мокрой расщелине между скалами, раздвигая тяжёлые, влажные листья. Они шли гуськом, босые ноги бесшумно ступали по мягкому, пружинистому мху. Первым шёл детёныш человека — Хината. От него пахло свежей пылью, сухими травами и птичьими следами. Он двигался уверенно, как зверь, родившийся в этих тенях. За ним шли две самки. Их запахи были гораздо сложнее — смесь древесного дыма, йода, горького мыла и странного, металлического человеческого напряжения.

На тропе, заросшей ползучим папоротником, самка с длинными тёмными волосами — Юрико — вдруг протянула руку назад. Не оборачиваясь, просто протянула, точно зная, где находится вторая. Её пальцы мягко, но уверенно обхватили запястье Мико — той, что шла следом с тяжёлым холщовым мешком за плечами. В этом прикосновении не было страха перед лесом. Это было движение двух ветвей, переплетающихся ради устойчивости перед лицом бури. На секунду их шаги замедлились. Взгляды встретились — долгие, глубокие, полные невысказанных, густых человеческих смыслов, которые ящерице были недоступны, но она почувствовала мгновенное изменение тепла в воздухе. Тепло вокруг них стало плотнее, острее. Мико не отдёрнула руку. Она чуть сильнее, судорожно сжала пальцы Юрико, отвечая на это мимолётное признание, и они пошли дальше, сквозь зелёную, душную полутьму, держась вместе.

Ящерица моргнула прозрачной перепонкой, впитывая жар разгорающегося дня, и снова замерла, став частью камня. Мир был просто миром.

Тропа окончательно исчезла на третьем километре, растворившись в папоротниковом море.

Воздух здесь был другим — гуще, темнее, влажнее. Кроны баньянов сомкнулись над головой плотным, непроницаемым куполом, и солнце проникало внутрь лишь редкими, тонкими, как иглы, лучами, роняя на мокрый мох золотые пятнышки, похожие на монеты. Тянуло прелыми листьями, мокрой фиолетовой глиной и чем-то ещё — тонким, кислым, пещерным. Этот запах Юрико знала слишком хорошо: запах человеческого тела, которое давно не видело чистой воды и крыши. Запах страха, въевшегося в поры, как краска.

— Тише, — прошептал Хината, останавливаясь у огромного, вывернутого с корнем дерева, где корни образовали подобие пещеры. Сверху яму прикрывала колючая шкура кустарника. — Это здесь.

Мальчик раздвинул кусты. В ту же секунду сухой, отчётливый металлический лязг разорвал сырую тишину джунглей. То был звук взводимого затвора винтовки.

— Стой! Не двигаться! — прорезал полумрак хриплый, гортанный голос, сорвавшийся на фальцет. — Кто идёт?! Ответь, или стреляю!

Из зелёных зарослей показался гранёный ствол «Арисаки». Длинный, тонкий, с тёмным, плоским наконечником штык-ножа, который слабо и угрожающе блеснул в мокром воздухе. Лезвие мелко дрожало. За стволом показалось лицо — худой до неприличия мужчина с запавшими щеками, покрытыми жёсткой чёрной бородой, в которой поблёскивали редкие белые волоски. Его военная рубаха висела на нём, как на чучеле. Глаза, воспалённые и безумные, метались между Юрико и Мико.

За его спиной, на подстилке из сухих листьев, неподвижно лежал второй солдат. Оттуда, из глубины ямы, тянуло тяжёлым, сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти.

— Не бойтесь, дядя Одзава! — звонко крикнул Хината, выбегая вперёд и раскидывая руки в стороны, словно маленький грязный щит. — Опустите ружье! Это со мной. Это мои новые мамы! Они помогут. Они были медсёстрами.

«Мамы».

Юрико почувствовала, как густая, горячая краска стремительно заливает её щёки, доходя до самых ушей. Рядом Мико замерла, и на её бледных скулах проступил такой же непривычный, яркий румянец. Они переглянулись на долю секунды — испуганно, смущённо, но в этом коротком взгляде было столько тепла, что Юрико на мгновение забыла о штыке перед своим лицом.

Винтовка в руках бородатого солдата дрогнула. Он медленно опустил ствол, словно оружие потеряло всякий смысл перед этими девчонками. Сухие, потрескавшиеся губы военного приоткрылись:

— Вы… Принцессы Лилии? Из Химэюри?

— Да, — ответила Мико, мгновенно беря себя в руки. Она сбросила холщовый мешок на землю и опустилась на колени у края ямы. — Мы из Первого женского отделения. Нас зовут Мико Нисида и Юрико Накаяма. Мы были медсёстрами в госпитале при пещере Ихамигама. Сядьте, старшина.

Бородатый солдат медленно осел на землю, прислонив винтовку к корню. Его руки крупно дрожали.

— Я Тэмотсу Одзава, — хрипло представился он, грязными пальцами протирая слезящиеся от гноя глаза. — Старшина Тэмотсу Одзава. А это… рядовой Широ Сакаи. Он сломал ногу здесь, в лесу, три недели назад. Упал со скалы, когда мы искали воду. С тех пор не встаёт.

Мико без единого слова полезла в мешок. Оттуда появились рулоны чистого бинта, флакон марганцовки, мыло, ножницы и деревянные шины, которые Сома бережно настрогал прошлым вечером из снарядного ящика. Она аккуратными движениями разрезала чёрную, задубевшую от грязи и крови ткань брюк на ноге Сакаи.

Юрико подавила подступившую к горлу тошноту, помогая подруге. Открывшаяся рана была страшной. Перелом был открытым; голень раздулась до колена, кожа приобрела фиолетово-синюшный, мёртвый оттенок, а из рваной, воспалённой плоти сочился густой зеленовато-жёлтый гной. Сакаи застонал, не открывая глаз, его тело судорожно дёрнулось от прикосновения смоченной в марганцовке марли. Жидкость окрасилась бурой, мутной пеной.

— Мы промоем и наложим шину, — тихо, ровным голосом сказала Мико, методично накладывая на рану чистую марлю, пропитанную травяной мазью Хисы.

— Но без пенициллина… — медленно произнесла она. — Скальпель и марганцовка лишь отсрочат неизбежное. Начался сепсис. Без настоящего госпиталя он потеряет ногу. А через несколько дней — жизнь.

Одзава молчал, обхватив голову грязными руками с чёрными ногтями.

— Ему нужна операция, — добавила Юрико, подходя к старшине. — Настоящий госпиталь с рентгеном и хирургами. Война закончилась, Одзава-сан. Вы это знаете. Американцы его вылечат и накормят. Они не будут мучить, мы видели это сами. Нас тоже нашли в джунглях. Лучше сдаться… Но вы старший — вам решать.

Старшина не поднимал головы. Он смотрел на руки Мико. Она прикладывала ровные планки к голени по обе стороны от перелома, приматывая их белым бинтом — ровно, не сильно, не слабо, как умела только она. И от каждого витка чистой марли искалеченная нога медленно начинала походить на что-то, что принадлежит живому человеку. Эта белизна бинта была самым мирным, самым чистым зрелищем, которое Одзава видел за последний год.

— Хорошо, — сказал он. Голос его был абсолютно пустым, выжженным изнутри. — Мы сдадимся.

Юрико медленно выдохнула воздух, который неосознанно задерживала. Мико завязала последний узел на повязке и поднялась, отряхивая колени.

— Вы здесь одни? — спросила она, вытирая пальцы чистой тряпкой.

— Да, — тихо ответил старшина. Он медленно поднял руку и показал куда-то вглубь чащи, за кусты дикого имбиря. — Остальные там…

Среди зарослей папоротника, в десяти шагах от ямы, земля была неровной. Четыре аккуратных, ровных холмика рыжей земли выделялись на фоне тёмного лесного перегноя. Могилы. Маленькие, заброшенные, без имён и табличек — просто Четыре насыпи, на которых лежали ржавые, пробитые осколками японские каски. Молодая, сочно-зелёная лесная трава уже начинала жадно прорастать сквозь них, забирая мёртвых обратно в землю.

Одзава отвернулся, пряча глаза.

— Несём его, — коротко сказала Мико, перехватывая холщовую сумку.

Рядовой Питерсон жевал жвачку, прислонившись спиной к нагретому вечерним солнцем мешку с песком у въезда в американскую военную комендатуру. День тянулся лениво, пыльно и невыносимо скучно. Война на Окинаве давно закончилась, и его единственной задачей было стоять на этом блокпосту и следить, чтобы тяжёлые армейские грузовики не сбивали местных жителей на крутом повороте дороги. От жары и пыли рубашка липла к лопаткам, пахло ржавым железом и сухой травой.

Питерсон лениво скользнул взглядом по пустой грунтовой дороге и вдруг замер, перестав жевать. Из дрожащего пыльного марева к посту приближалась странная, почти призрачная процессия.

Впереди шёл маленький босой мальчик в рваной рубахе, который вертелся под ногами, как преданный щенок. За ним двигались трое, тяжело, с трудом волоча ноги. Девушка в слишком большом для неё зелёном рабочем комбинезоне с грубой надписью USACE на спине и грязный, обросший густой чёрной бородой японский военный тащили на себе третьего. Раненый солдат едва держался на весу, его лицо было цвета мокрого цемента, он подтягивал одну ногу, на которую была наложена топорная деревянная шина, обмотанная на удивление чистым белым бинтом. Даже на расстоянии нескольких десятков ярдов от этой группы шёл тяжёлый, кислый запах гноя и прелой листвы.

Замыкала шествие вторая девушка. Питерсон инстинктивно выпрямился и снял винтовку с плеча, почувствовав, как напрягся напарник в кузове джипа.

Эта вторая девушка — худая, бледная, с короткими неровно остриженными волосами и прямой, почти несгибаемой спиной — несла на плече тяжёлую связку. За её спиной, перехваченные брезентовым ремнём, болтались несколько японских винтовок «Арисака» с примкнутыми штык-ножами.

Процессия остановилась в трёх метрах от блокпоста. Юрико, замыкавшая шествие, медленно, без резких движений, со стоном облегчения скинула связку с плеча. Оружие с глухим, тяжёлым металлическим лязгом упало прямо в красную придорожную пыль к ногам Питерсона. Штыки тускло блеснули на солнце.

— We are not leaving them in the jungle, — сказала Юрико на ломаном, но отчётливом английском, тяжело дыша и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Она показала на раненого Сакаи: — He needs hospital. Broken leg. Very bad infection.

Питерсон опешил. Он переводил взгляд с брошенных винтовок на измождённых, полуживых японских солдат, которые стояли, уткнув глаза в землю, и на этих двух окинавских девчонок, которые смотрели на него без страха.

— We are from Mawashiasato, — добавила Мико, чей дрожащий, уставший голос прозвучал на удивление мягко, с аккуратными книжными интонациями. — Sergeant Ren Kimura and Miss Umi Sanchez know us. We are the schoolteachers.

Часовой моргнул, переваривая услышанное, а затем быстро обернулся и закричал дежурному медику, сидевшему в тени на крыльце здания комендатуры:

— Эй, Док! Тащи сюда чёртовы носилки и парней с водой! У нас тут… сдающиеся. И, похоже, это учителя из местной школы!

Они вернулись домой поздно вечером, когда раскалённое солнце наконец сползло за линию холмов, оставив после себя лишь густой, фиолетовый сумрак и запах остывающей глины. Кохэку ждала их на пороге лачуги; в доме вкусно пахло варёным рисом и дымом от очага. Хината, невыносимо уставший от лесного похода, но гордый выполненным долгом, упал на сахарные мешки в углу и мгновенно заснул, даже не разувшись и не дождавшись ужина.

Сома сидел на пороге. Он мерно водил бруском по лезвию тесака и молча ждал. Он не спросил, что произошло в лесу. Он просто поднял глаза, посмотрел на сестру, на Мико, на их уставшие, но спокойные лица — и его рука с бруском замерла на секунду. Этого молчаливого понимания было более чем достаточно.

За ужином Юрико почти не прикасалась к еде. Она медленно пережёвывала пресный рис, глядя на керосиновую лампу, которая дрожала и чадила, бросая длинные, подвижные тени на фанерные стены их дома. Перед её глазами всё ещё стояли те четыре неровных холмика красной земли среди высоких лесных папоротников, на которых лежали ржавые каски.

После ужина, когда Кохэку ушла мыть чашки к колодцу, Сома остался сидеть на пороге, вглядываясь в темноту. Мико устроилась на краешке деревянной скамьи, методично промывая медицинские инструменты в слабом растворе йода. Юрико подошла к ней и остановилась, глядя на темнеющую стену джунглей за окном.

— Четыре холмика, — тихо, но твёрдо произнесла Юрико. Её левая ладонь с глубокими шрамами-полумесяцами инстинктивно сжалась в кулак. — Без имён. Без крестов. Просто дикая земля, которая забирает их память. И трава.

Мико перестала перебирать ножницы. Вода в банке тихо плеснула.

— Их может быть десяток. Сотня. Тысячи по всему острову, — продолжила Юрико, и в её голосе зазвенела струна, натянутая до предела. — В джунглях, на полях, в пещерах, на дне океана. Окинавцы. Японцы. Американцы… Какая теперь разница? Все они остались здесь, под этой бурой глиной. Без имён, без памяти. Пройдёт год, и от них не останется ничего, кроме белых костей в траве.

Она повернулась к брату и подруге:

— Мы должны их похоронить. По-настоящему. Не так, как их хоронит этот равнодушный лес. С именами — если сможем узнать у выживших. С камнями вместо надгробий — если имён найти не удастся. Окинавцев, японцев, американцев — всех, кого сможем отыскать в этих зарослях. Каждого человека… Каждого. Нельзя, чтобы они остались просто холмиками, которые топчут ногами.

Сома поднял голову. Его суровое лицо в неверном свете керосиновой лампы казалось тяжёлым, вырубленным из камня, но в глубине его тёмных глаз что-то болезненно сдвинулось. Он вспомнил Филиппины. Манилу. Другую раскалённую землю, другие джунгли и могилы своих товарищей, которые тогда некому было копать.

— Кто будет искать их и копать землю? — глухо спросил он, переводя вес на деревянный протез.

— Мы, — ответила Юрико, глядя брату прямо в глаза. — И дети. Мы сделаем это частью нашей школы. Это будет наш главный урок. Урок памяти. Пусть они знают, что под каждой тропой, по которой они сегодня бегают босиком, лежит кто-то, кто когда-то тоже был живым и любил этот мир. Мы научим их уважать смерть.

Сома долго молчал, слушая, как шуршат листья пандануса на ветру. Затем он медленно, тяжело кивнул:

— Ладно. Хорошие лопаты и заступы я достану. Видел у перекупщиков на рынке Макиси. Привезу к концу недели.

Мико подняла глаза от аптечки. Она посмотрела на Юрико — открыто, ровно, со всей той глубокой, звенящей нежностью, которая родилась между ними на утренней тропе. Мико протянула руку и уверенно положила свою ладонь поверх сжатого кулака Юрико. Это было безмолвное согласие, не требующее лишних слов.

— Я помогу, — тихо сказала Мико. — Мы будем записывать каждое имя, которое удастся вспомнить Одзаве или другим. На белой бумаге. Чёткими иероглифами. Чтобы они не пропали в темноте.

Юрико кивнула и опустилась на скамью рядом с ней. Их плечи плотно соприкоснулись, даря друг другу долгожданное тепло. За фанерной стеной бумажного дома ровно и глубоко дышал спящий Хината. А на бататовых грядках тихо шуршал ночной океанский ветер.

← Пролог
Глава 16. Арифметика взгляда →