Маленькая лилия. Глава 16. Арифметика взгляда

Рен Кимура приехал в четверг, когда октябрьское солнце уже перевалило за зенит.

Оно было обманчиво ласковым с утра, но теперь припекало по-летнему, превращая брезентовый купол импровизированной школы в туго натянутый, гудящий от зноя барабан. Золотистые, прямоугольные пятна света падали сквозь прорехи брезента на земляной пол, похожие на страницы раскрытой гигантской книги. Его зелёный «Виллис» подкатил к краю площади почти бесшумно, насколько может быть бесшумной армейская машина на раскалённой дороге, и замер под сенью наполовину обгоревшего баньяна.

Рен заглушил двигатель, но из кабины не вышел. Он сидел расслабившись, прислонившись спиной к кожаному сиденью, и смотрел. Мотор остывал с редким, методичным металлическим пощёлкиванием.

Воздух над пустошью дрожал, слегка искажая пропорции предметов. Юрико стояла перед классом. На ней был всё тот же безразмерный, ушитый комбинезон, стянутый на талии куском ткани от старого цветного кимоно. На вытянутой ладони она держала латунные гильзы от американского карабина, объясняя арифметику младшим — тем, кто ещё путал цифры. Она говорила тихо, часто наклоняясь к испуганному ребёнку в первом ряду. От каждого такого наклона тяжёлая тёмная прядь волос срывалась с её уха и падала на лицо, а она, не прерывая объяснения, задвигала её назад кончиками пальцев, оставляя на виске тонкую, белую полоску меловой пыли. Солнце, пробивавшееся сквозь рваный край тента, падало на её руку, и пальцы, сжимающие холодный металл гильз, казались вылепленными из тёплого, полупрозрачного янтаря.

В её неловкости, в этом упрямом, тихом окинавском сопротивлении хаосу было столько нездешней, светящейся теплоты, что Рен почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Его правая рука лежала на руле, левая — на колене, и обе были неподвижны. А на его смуглом, скуластом лице хафу застыло выражение, которое он сам едва ли осознавал: открытое, беззащитное, как протянутая ладонь.

Мико стояла у противоположного края тента, записывая кусочком угля на обломке картона список букв для старших учеников. Чужой взгляд она почувствовала мгновенно. Не на себе — мимо себя. Этот взгляд скользнул сквозь неё, как солнечный луч сквозь чистое стекло, и остановился на Юрико.

Мико медленно повернула голову. Она увидела Рена в кабине джипа. Она увидела его лицо. И она зафиксировала то, что фиксирует опытный врач при осмотре: тихую, осторожную, неостановимую нежность. В его тёмных, чуть раскосых глазах горел мягкий, ровный свет — не требование, не солдатская похоть, а нечто гораздо более опасное для хрупкого мира их бумажного дома: та нежность, которая не просит ничего взамен. Напряжённые сухожилия на смуглой шее сержанта выдавали его с головой.

Мико вернулась к картону. Её рука с углём продолжала выводить знаки — ровно, точно, без единой помарки. Но уголки её губ чуть заметно опустились, и на бледном лице на мгновение проявилась и тут же погасла тень. Не обида, не ревность. То было мимолётное, холодное узнавание. Оно пришло и ушло, как пробегает едва заметная рябь по воде, в которую упал невидимый волосок. Она просто записала этот симптом в свою внутреннюю карту реальности.

Занятия закончились с резким ударом бамбуковой палки по пустой снарядной гильзе. Дети с гомоном высыпали из-под навеса, как сухой горох из порванного мешка, устремляясь в сторону полевой кухни, откуда уже тянуло варёными клубнями.

Хината, как всегда, был первым. Быстро съев батат, он сорвался со своей циновки, лихо перепрыгнул через ящик и бросился к зелёному джипу, взрывая босыми ногами облачка красной пыли.

— Сержант Кимура! Сержант Кимура! — звонко закричал мальчик, вытягиваясь перед машиной в струну и отдавая нелепую, полувоенную честь.

Его огромные круглые глаза жадно, с отчаянной надеждой прочёсывали приборную панель, узкий перчаточный ящик и заднее сиденье. Сладкая сгущёнка? Галеты? Или тот волшебный, горьковатый тёмный квадрат в серебряной фольге, который они называют «шоколад»?

Рен вышел из машины, улыбаясь одними уголками губ, и положил тяжёлую ладонь на вихрастую, пахнущую солнцем макушку мальчика.

— Вольно, штурман, — сказал он. — Как дела в школе?

— Хорошо! Я сегодня выучил катакану «ки»! — Хината гордо раздул грудь. — Ката-кана «ки»! «Ки» — как Кимура!

— Молодец.

Хината постоял секунду, переминаясь с ноги на ногу, лицо его вытянулось, а нижняя губа предательски двинулась вперёд. Он заглянул Рену в карманы:

— А вы… ничего не привезли? Ну, совсем ничего? Даже печенья?

Рен вздохнул, и на его лице проступила та особая, безымянная грусть, которую оставляют только дети, привыкшие никогда не просить слишком многого и заранее готовые к отказу.

— Ничего из еды, штурман. На этот раз пустые руки. Привёз только то, что тяжелее шоколада. Учебники.

Хината мгновенно взял себя в руки, сглотнул обиду и преувеличенно взросло кивнул:

— Ничего. Учебники тоже хорошо. Мы любим учиться.

Когда Юрико и Мико подошли к машине, Рен уже откинул брезентовый клапан заднего сиденья и выгрузил два тяжёлых, перевязанных сухой бечёвкой тюка. От них шёл густой, мирный запах — пахло свежей фабричной бумагой, типографской краской и сухим библиотечным клеем. Запах тишины, совершенно чуждый этой лагерной пустоши.

— Это от миссис Санчес, — Рен развязал первый узел. Внутри лежали ровные стопки серой, грубоватой, но чистой бумаги для детей, деревянные палочки с металлическими перьями и четыре стеклянные бутыли с фиолетовыми чернилами.

Юрико бережно, словно касалась крыла редкой бабочки, провела пальцами по верхнему листу. Бумага ответила ей тонким, живым шорохом.

— А это, — Рен достал второй тюк, обёрнутый в плотную коричневую крафт-бумагу, — лично для вас.

— Для нас? — Мико удивлённо нахмурилась.

— Для вас, — Рен передал книги Юрико. На тёмном переплёте верхней значилось: «Основы педагогики для начальной школы. Том первый». Под ней лежали учебники по географии, истории и литературе для старших классов. — Война не дала вам окончить среднюю школу. Но по факту — вы уже учителя. Вы взяли на себя ответственность за детей этого острова. А значит и вам нужно учиться дальше. Чтобы было, что им отдавать.

Юрико прижала тяжёлые тома к груди. В этом жесте американской администрации было нечто большее, чем просто гуманитарная помощь. Это было признание. Их больше не считали испуганными девчонками из пещер. Их признали сэнсэями.

— Спасибо, Рен-сан, — тихо произнесла Юрико, опустив глаза. А затем, справившись с волнением, добавила: — Скажите… те двое солдат, которых мы нашли в джунглях. Что с ними? Одзава и Сакаи.

Рен посерьёзнел, его спина инстинктивно выпрямилась по-военному.

— С ними всё в порядке. Насколько это возможно. Старшину Одзаву после дезинфекции и полного медосмотра перевели в лагерь для военнопленных на севере. Сейчас это просто фильтрационный пункт, там безопасно, его кормят. А вот рядовой Сакаи… Он в полевом госпитале. Начался сильный сепсис, поэтому ампутации ниже колена избежать не удалось. Но хирурги сказали передать вам: ваша шина из досок и чистая марля спасли ему остаток ноги. И жизнь. Если бы вы не нашли их… опоздали бы на пару дней… он бы не выжил.

Юрико едва заметно кивнула. Два дня. Срок, отделяющий жизнь от смерти, измерялся толщиной марлевого бинта и детской настойчивостью. Мико должна гордится собой. Её диагноз оказался верным, и это принесло холодное, профессиональное удовлетворение — тихую гордость за подругу.

— Рен-сан, — Мико сделала шаг вперёд, глядя переводчику прямо в глаза. — У нас есть к вам большая просьба… Мы хотим почтить память всех, кто остался в этой земле. Похоронить их по-настоящему. Не в общих, безымянных рвах, а каждого отдельно. Окинавцев, японцев, американцев. Нам нужны списки. Списки погибших, пропавших без вести, списки батальонов. Всё, что есть в архивах комендатуры.

Рен долго молчал. Он стоял, привалившись к крылу джипа, и машинально, по давней привычке, сплетал из сухой травинки один из тех причудливых индейских узлов, которому в детстве его научила мать-навахо. Пальцы двигались быстро, автономно. Он понимал, какую неподъёмную гору эти девочки хотят взвалить на свои плечи.

— Это будет трудно, — негромко сказал он. — Японские архивы — это сплошной хаос, половина сгорела при штурме замка Сюри. Списки администрации часто противоречат данным Красного Креста. Но… я поговорю с Уми Санчес. Если кто-то на этом осколке земли и способен вытащить эти крупицы информации, то только она. Я сделаю всё, что в моих силах.

— Спасибо, — выдохнула Мико, посмотрев на Юрико.

— Спасибо вам, — сказала она.

— Ладно, собирайтесь, я вас подвезу, — Рен махнул рукой в сторону сидений. — Жара невыносимая, подброшу вас до Мавасиасато. Штурман! На пост!

Хината с победным воплем взлетел на переднее пассажирское сиденье, намертво вцепившись грязными пальцами в кожаный край приборной панели.

— Показывай дорогу, но без резких поворотов! — скомандовал Рен, заводя мотор.

Юрико и Мико устроились сзади, бережно удерживая на коленях тяжёлые стопки книг. Джип сорвался с места, обдав пустошь сухим, бензиновым ветром и подняв шлейф рыжей пыли.

Пока машина подпрыгивала на ухабах, Юрико чувствовала, как её бедро плотно, без зазора прижато к бедру Мико на узкой деревянной скамье кузова. От этого ежедневного, близкого присутствия Юрико казалось, что Мико слегка напряжена — как натянутая струна, к которой случайно прикоснулись пальцем. Мико смотрела в сторону, на проплывающие мимо серые руины и редкие зелёные ростки, пробивающиеся сквозь пепел, и молчала. Но её молчание сегодня не было защитным щитом. Скорее, оно походило на занавес, за которым происходила тяжёлая, скрытая умственная работа. Юрико, знавшая каждый вздох подруги, чувствовала это приближение грозы по едва заметному изменению давления между ними.

Дом встретил их мерным, глухим стуком топора. Сома, тяжело опираясь на деревянный протез, тесал колышки для новых грядок на огороде. Кохэку развешивала выстиранное бельё на верёвке, натянутой между покосившимся столбом и ржавым остовом сгоревшего японского грузовика.

Рен затормозил у самого крыльца. Он вышел, вежливо и почтительно поклонился Кохэку:

— Добрый вечер, Накаяма-сан. Как ваш батат?

Кохэку тепло, с привычным достоинством улыбнулась, вытирая руки о передник:

— Земля хорошая, Кимура-сан, всё растёт. Спасибо, что подвезли их.

Сома прекратил работу, поднял топор и коротко, тяжело зыркнул на американского сержанта исподлобья. Рен ответил таким же коротким, сдержанным кивком. В этом безмолвном мужском обмене взглядами не было ни вражды, ни дружбы, но было главное: «ты держишь этот берег, я держу свой».

Не задерживаясь более, Рен развернул джип. Машина быстро скрылась за холмом, оставив в вечернем воздухе лишь сизый шлейф выхлопных газов, который долго не мог рассеяться в безветрии.

Ужин прошёл в глубокой тишине. Пресный рис, варёный батат и кусочки сушёной рыбы, которую Сома выменял на рынке Макиси. Хината ел с закрывающимися глазами и, едва проглотив последний кусок, повалился на свои сахарные мешки в углу, мгновенно погрузившись в глубокий сон. Кохэку собрала посуду и ушла к колодцу. Сома, прихватив пачку дешёвых сигарет, вышел курить на задний двор.

В комнате остались только они вдвоём.

Свет керосиновой лампы дрожал и чадил, выхватывая из темноты фанерных стен их силуэты. Юрико сидела на циновке, влажной тряпкой методично протирая новые металлические перья для чернил. Руки двигались сами, монотонно: вжик, вжик. Металл слабо поблёскивал. Рядом Мико, уже по лагерной привычке, штопала разорванный подоконник своей старой хакама, используя прочную нить от американской парашютной стропы. Игла входила в плотную ткань с сухим, ритмичным звуком: прокол, шов, прокол.

Вдруг Мико остановила руку. Игла замерла на полпути. Её тёмные, ясные глаза остановились на лице Юрико — долгим, ровным, изучающим взглядом.

Юрико перевернула очередное перо, но пальцы её слегка задрожали. Она чувствовала этот взгляд кожей, как чувствуют направленный в спину прицел.

— Что такое? — спросила Юрико, стараясь, чтобы голос звучал буднично, и не поднимая глаз.

Мико помолчала, дожидаясь, пока пламя в лампе выровняется.

— Я заметила, — произнесла она своим обычным, лишённым явных интонаций, почти клиническим голосом, — как на тебя сегодня смотрел сержант Кимура.

Шорох тряпки оборвался. Юрико замерла, но головы не подняла.

— Юрико, он смотрит на тебя не как на коллегу-учителя, — продолжила Мико, словно констатируя очевидный симптом на теле больного. — Он смотрит на тебя как мужчина. Слишком долго. И слишком бережно.

Воздух в маленькой комнате мгновенно сделался невыносимо плотным, горячим, удушливым. Густая, обжигающая кровь хлынула Юрико в лицо — от самой шеи, заливая щёки, доползая до кончиков ушей. Кожа горела так, словно её опалило близким пожаром. Это был удар, которого она не ждала. И страшнее всего было то, что этот удар нанесла Мико.

Юрико резко, с силой захлопнула жестяную коробку с перьями. Звук получился сухим и громким, как выстрел. Пылинки испуганно станцевали в жёлтом луче лампы.

— Это неправда! — резко, почти со злостью бросила Юрико. Голос сорвался на хрип.

Она вскочила, едва не перевернув бутылочку с фиолетовыми чернилами. Металлическое перо сорвалось с её колен, упало на земляной пол и покатилось, оставляя в пыли тонкую уродливую полосу. Юрико не оглянулась. Она рванулась к выходу, едва не задев плечом фанерный косяк двери, и выбежала вон — в спасительную, прохладную, влажную темноту октябрьской ночи.

Мико осталась сидеть в жёлтом кругу света, удивлённо подняв брови и удерживая иглу в замерших пальцах. На её лице не было обиды. Только глубокое, искреннее, абсолютно чистое недоумение ребёнка, который наступил на сухую ветку, а она оказалась змеёй. Она не понимала. Она просто зафиксировала факт чужого тепла и чужого взгляда. Она не знала — и не могла знать, — что Юрико унесла в темноту не смущение от разговора о сержанте. Мико умела лечить чужие раны, но никогда не смотрела в зеркало, чтобы увидеть своё отражение в чужих глазах.

Юрико добежала до угла дома и обессиленно опустилась на холодный каменный фундамент, поджав колени к подбородку. Над ней раскинулось огромное, равнодушное окинавское небо, усыпанное тяжёлыми, колючими звёздами. Воздух пах остывающей землёй, горьким дымом сигареты Сомы где-то в темноте и далёким, солёным дыханием океана. Её сердце билось так сильно и часто, что казалось — этот стук мешает спать Хинате за тонкой фанерной перегородкой.

Она зажмурилась. Перед глазами стояло лицо Мико — её спокойный, чистый лоб, ровные брови и этот невозмутимый голос: «Я заметила, как на тебя смотрел Кимура». Слова Мико звенели в ушах, как натянутая проволока. Мико, которая умела в кромешной темноте на ощупь найти повреждённую артерию. Мико, которая по одному запаху определяла начало гангрены. Мико, которая видела людей насквозь.

И за этим вопросом стоял другой, который она не могла произнести: «А куда смотрю я?»

Сквозь щели в фанере донёсся тихий, ровный звук со стороны комнаты. Мико снова потянула нить. Прокол, шов, прокол. Мерный, бесконечный стежок, сшивающий осколки их жизни воедино.

Юрико открыла глаза, сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие влажным ночным воздухом, и поднялась. Она отряхнула штанины комбинезона от налипшей травы и медленно вернулась внутрь.

Мико не подняла головы от шитья. Юрико молча опустилась на свою циновку, наклонилась, подняла упавшее перо, стёрла с него землю пальцем и снова взялась за влажную тряпку.

Они сидели плечом к плечу, разделяемые лишь полуметром дрожащего воздуха, в котором легко могла поместиться целая вселенная невысказанных слов.

Мико, не прерывая работы, тихо произнесла:

— Прости. Я не хотела тебя обидеть.

— Ты не обидела, — ответила Юрико, глядя на фиолетовый след на металле. — Всё хорошо…

Обе солгали. Обе чувствовали, что это ложь. И обе промолчали об этом, продолжая свою работу — шов, шов; тряпка, тряпка; перо, перо — в слабом, тёплом сиянии керосиновой лампы, посреди израненного острова, который они решили вернуть к жизни.

← Пролог
Глава 17. Камень для имён →