Маленькая лилия. Глава 13. Вкус травы

Воскресенье пришло не по календарю, а по запаху.

Ещё в субботу вечером Кохэку затопила очаг непривычно рано, и дым от сосновых дров — сухих, чистых, принесённых Хинатой не из снарядных ящиков, а из уцелевшей рощи за дальним холмом, — повис над полуразрушенным Мавасиасато тонкой, пряной, почти праздничной нитью. От этого дыма пахло прежним, довоенным миром: незыблемым домом, надёжной крышей, общим ужином и законным воскресным отдыхом. Кохэку жарила на плоском раскалённом камне толстые оладьи из рисовой муки, разведённой солоноватой колодезной водой. От них шёл густой, сладковатый, обволакивающий дух, от которого у Юрико непроизвольно, помимо её воли, расслаблялись плечи. Оладьи выходили неровными, подрумяненными с одного бока и бледными с другого, и от них поднимался пар, пахнущий домашним теплом материнских рук.

Они ели вчетвером: мать, дочь, сын и мальчик без фамилии. Мико сидела рядом, отламывая крошечные кусочки от горячего теста и пережёвывая их медленно, с сосредоточенностью человека, который слишком долго привыкал к мысли, что каждый кусок может стать последним. Хината не жевал — он запихивал оладьи за обе щёки, пачкаясь рисовым тестом и облизывая пальцы с таким блаженным, почти звериным удовольствием, что Сома, глядевший на него через стол, невольно хмыкнул.

— Хината, — тихо сказала Юрико, провожая глазами уходящее за фанерную стену солнце. — Завтра воскресенье. Мы с Мико пойдём в соседнюю деревню. Хочешь с нами?

Мальчик поднял голову, покрытую золотистой крошкой, и энергично затряс тёмным вихром:

— Нет! Я хочу погулять. В лес. Там ягоды дикого пандануса ещё есть, я видел вчера у ручья.

— Близко к чаше не ходи, — нахмурилась Кохэку, вытирая руки о передник. — Там полно неразорвавшихся железок в траве.

— Я знаю, знаю! Я же ходил сто раз! — Хината вытер рот рукавом и ловко съехал со скамейки.

Воскресное утро выдалось густым и прозрачным, как застывший сок вишнёвого дерева. Октябрь окончательно вступал в свои права, по капле выстужая ночную влагу из ржавой окинавской земли. Воздух над деревней пах свежей древесной стружкой, сохнущими на солнце водорослями и крепким, солоноватым океанским ветром.

Сома сидел на перевёрнутом патронном ящике у самого входа в их лачугу и методично, с сухим, натужным скрипом, приматывал новый кожаный ремешок к своему деревянному протезу, стянутому железным кольцом. Он собирался в Наху, на чёрный рынок Макиси. Это было место, выросшее прямо из жидкой грязи и человеческого отчаяния на пустыре у разрушенного порта: колоссальный, кричащий лабиринт из гнилых досок, брезентовых тентов и ржавого американского железа. Там за сигареты с верблюдом, пайковый рис или найденные в руинах медные провода можно было выменять всё на свете — от мотка ниток до куска мыла или самодельных сёги, выточенных из снарядных гильз. Макиси пульсировал, кричал на десятке диалектов, не спрашивал документов и насквозь пропитался запахами жареной рыбы, пороха, дешёвого табака и человеческого пота. Соме были нужны нитки и гвозди — крыша дома снова начала подтекать.

Брат затянул узел на ремне, выпрямился, опираясь на свою бамбуковую трость, и посмотрел на Хинату. Мальчик крутился у каменного колодца, воровато выискивая что-то в мокрой траве возле своего мешка из-под сахара, где хранил нехитрые сокровища: обточенное волнами зелёное стекло, гальку и стреляные гильзы.

— Слушай, штурман, — позвал Сома, пристукивая деревянной ногой. — Не хочешь пойти со мной на Макиси? Там сейчас людно. Американские интенданты привезли сгущёнку, а китайские контрабандисты продают сладкие лепёшки. Поможешь мне нести мешок, а я тебе что-нибудь выменяю.

Хината замер, его босые ноги по щиколотку утопали в холодной росе. Он посмотрел на высокую, сутулую фигуру старшего брата Юрико, затем на свой собственный холщовый узелок.

— Нет, спасибо, господин Сома, — ответил мальчик и сделал быстрый шаг назад, словно опасаясь, что его удержат силой. — Я не хочу на рынок. Я хочу в лес.

Он суетливо отвернулся, запустил руку глубоко в мешок, выудил оттуда какой-то светлый, плотный предмет, торопливо затолкал его себе за пазуху, под рубаху на трёх пуговицах, и бросился бежать к зарослям пандануса. Его фигурка мелькнула среди широких, пилообразных зелёных листьев и бесследно растворилась в чаще.

Сома нахмурился. Его взгляд проводил мальчика и медленно вернулся к раскрытому сахарному мешку в углу. Он помолчал, затем ткнул туда тупым концом топора, раздвинул край холстины и тяжело вздохнул, обращаясь к Юрико, которая как раз выходила на порог, поправляя воротник выстиранного комбинезона.

— Он зачем-то взял бинт, — сказал Сома, указывая топорищем в сторону леса. — Настоящий медицинский бинт. Из тех чистых запасов, что сержант Кимура привёз для школы. Я видел белый марлевый край. Зачем ему рулон стерильной марли в лесу?

Юрико подошла и заглянула в мешок. Место, где лежал бинт, действительно пустовало. Она встревоженно посмотрела на стену джунглей, живших своей огромной, шуршащей жизнью.

— Наверное, играет в разбойников или в госпиталь, — спокойно ответила Мико, появляясь следом. Её медицинский взгляд был ровным. — Дети сейчас лечат деревья или перевязывают раненых жуков. Пусть гуляет. Хината знает этот остров лучше, чем военные картографы. Он всегда возвращается.

Юрико помедлила, но кивнула. Для них обеих сегодня существовало только одно направление. Одно имя, которое нужно было перешагнуть, чтобы двигаться дальше.

— Ладно, — сказала Юрико. — Пусть идёт.

Сома забросил на плечо пустой мешок, в котором лежали несколько плетёных корзин Кохэку и связка сушёного батата для обмена. Его шаги — тук… тук… тук — медленно стихли в утренней тишине, оставляя на мягкой глине круглые лунки рядом с отпечатками человеческих пальцев.

Юрико и Мико встретились с Сэйко на развилке двух грунтовых дорог на самом рассвете. Усаги так и не решилась прийти — страх оказался сильнее. Сэйко стояла одна, худая, с ввалившимися, землистыми щеками, переминаясь с ноги на ногу в дорожной пыли. Её глаза прятались в тени отросшей неровной чёлки, и от её одежды всё ещё неуловимо, подспудно пахло той самой пещерной сыростью, которую не могло выжечь ни одно солнце.

Путь в соседнюю деревню Нагато лежал через пологую долину, которая помнила слишком многое. Это было настоящее путешествие сквозь призраков — не метафорических, а вещественных, осязаемых призраков разрушенного мира. Сухая трава цеплялась за их лодыжки, словно чьи-то невидимые пальцы просили остановиться. Воздух казался плотным, деформированным от невыносимой тяжести непрожитых жизней. Вот каменная стена бывшего храма, наполовину обрушившаяся, но всё ещё державшая выцветшую деревянную табличку с именем божества, которое никого не спасло. Вот перевёрнутый, искорёженный кузов японского армейского грузовика, наполовину вросший в красную почву, из ржавых боков которого тянулись сочные, ярко-зелёные лианы дикого винограда. Остров продолжал пожирать войну — быстро, жадно, методично, превращая сталь и бетон в удобрение для своих корней.

Тени от обгоревших стволов пала на землю неправильно, пересекаясь под невозможными углами, а в сухом стрёкоте цикад Юрико чудился металлический перестук ружейных затворов. Земля дышала мёртвыми. На обочине, у ручья, они прошли мимо бетонной водопропускной трубы. Внутри неё, в прохладной тени, виднелась куча белых камней, сложенных аккуратной пирамидкой, а сверху лежали мелкие, поблёкшие лоскутки разноцветной девичьей одежды. Кто-то собрал здесь то немногое, что осталось от погибших. Сэйко прошла мимо, не глядя, но Юрико остановилась на секунду и почувствовала, как её руки инстинктивно сжались в кулаки. Левая ладонь, хранившая шрамы-полумесяцы, отозвалась едва заметным теплом. То была не ярость Тамар — то была глубокая, древняя солидарность с землёй, помнящей каждого.

— Кто ещё остался? — тихо спросила Юрико, нарушая затянувшееся молчание. — Из нашего отряда? Из параллельных классов?

Сэйко долго шла молча, её босые ноги бесшумно ступали по траве. Сэйко не умела разговаривать длинными предложениями — за эти месяцы в пещерах и лагерях она разучилась связывать слова в нити, и теперь её речь состояла из коротких, твёрдых, рубленых фрагментов, словно она отбивала куски от замёрзшего каменного блока, или как перестук колёс поезда, который всё время проваливается между рельсами.

— Я точно не знаю, — бесцветно ответила она. — Но говорят, есть выжившие из Женского отделения Педагогической школы. Из отряда «Сираюри» — Белой лилии. Их тоже бросили в пещерных госпиталях у скал Мабуни, когда отменили мобилизацию. Они выходили наружу только по ночам, пили воду из луж, смешанную с кровью и известью. Те, кто не спрыгнул со скалы в море, сейчас в лагерях на севере. Нас осталось очень мало, Юрико. Так мало. Только лица. И запах.

— Какой запах? — спросила Мико, шедшая впереди. Её спина была прямой, как натянутая струна, она словно разрезала этот призрачный воздух своим движением.

— Как у нас, — тихо обронила Сэйко. — Тот самый пещерный запах. Хлорка, застоявшаяся вода и отчаяние. Мы по нему узнаём друг друга. Как по клейму.

За холмом дорога спустилась в долину. Деревня Нагато пострадала чуть меньше: здесь у колодца стояла женщина с вёдрами, а из разбитых окон доносился стук молотка. Лачуги из ржавого железа соседствовали с уцелевшими каменными постройками. Сэйко остановилась у последнего дома на краю, над дверью которого висел высушенный пучок полыни, источавший горький, земной аромат. Тот самый запах, что являлся Юрико в её древних, чужих снах.

— Здесь, — выдохнула Сэйко, её пальцы снова судорожно затеребили край кофты. — Я… я не могу. Я подожду вас у развилки, в кустах.

У неё хватило сил привести их сюда, но посмотреть в лицо человеку, пославшему её на смерть, она была не в состоянии. Юрико понимающе кивнула, и Сэйко быстро пошла обратно по тропе, растворяясь в зелени, как растворяется тень.

Юрико и Мико подошли к порогу. Пахнуло кипятком, сушёными травами и старой, вековой соломой татами. Дверь открыла женщина — неправдоподобно маленькая, сухая и быстрая, как полевая мышь. Её лицо было круглым, покрытым глубокими морщинами у губ, но живые глаза светились тёплым, домашним светом. На ней было чистое, аккуратно залатанное хлопковое платье, а от её рук пахло лемонграссом и тысячелистником. Хиса. Сестра их учителя.

— Вы к нему? — спросила она без удивления или осуждения. Лишь старая, выношенная усталость звучала в её гортанном окинавском выговоре.

— Мы из Химэюри, — ровно ответила Мико. — Из Первого женского отделения. Пришли проведать сэнсэя Кобаяси.

Хиса моргнула, отступила на шаг и распахнула дверь шире:

— Заходите. Я сейчас принесу чай.

Внутри дом был тёмным и прохладным. Земляной пол покрывали тонкие тростниковые циновки. В углу стояла низкая кровать, а рядом — перевёрнутый ящик, на котором лежали две обёрнутые в тряпицу книги и круглые очки в потемневшей металлической оправе.

Минато Кобаяси сидел на циновке у дальней стены, спиной к свету. Юрико замерла, её сердце пропустило удар. В первую секунду она не узнала его. Человек из пещеры Ихамигама, чей голос вибрировал фанатичной сталью, исчез. Перед ними сидел ссутулившийся, страшно высохший человек в чистой, но блёклой юкате. Его правая щека, от самого виска через надбровную дугу до подбородка, была изуродована багрово-розовым, узловатым шрамом, который грубо деформировал уголок рта, стягивая кожу в глянцевую складку. Левая рука плотно прижималась к груди, неподвижная, парализованная, поддерживаемая белой холщовой перевязью. Кобаяси казался меньше ростом, словно из сломанного механизма вынули главную пружину.

Услышав их шаги, его тело мгновенно окаменело. Плечи напряглись, подбородок судорожно прижался к груди. Он знал, кто вошёл. Его здоровая правая рука медленно, непослушными пальцами потянулась к лежащим на ящике очкам. Он надел их. Круглые линзы. Правое стекло было пересечено глубокой трещиной крест-накрест.

Сквозь эту трещину он посмотрел на них. На Юрико. На Мико. На своих живых учениц, стоявших перед ним в грубых американских комбинезонах с парашютными швами.

— Сэнсэй, — начала Юрико, и её голос предательски сорвался на шёпот. — Мы пришли узнать… как вы. Может быть, вам нужна какая-то помощь. Мы рядом, в Мавасиасато.

В комнате повисла тишина такой плотности, что было слышно, как гудит пламя в керосиновой лампе. Кобаяси смотрел на них секунду, две, три. А затем он медленно, дрожащими пальцами снял очки. Аккуратно сложил дужки, положил их на колени и опустил глаза в земляной пол.

Он не произнёс ни единого слова.

Но в этой немоте не было ни покоя, ни смирения. Юрико почувствовала это так же отчётливо, как сухой, кисловатый запах его тела — это была звенящая, глухая, раскалённая ярость. Но злился он не на девочек. Эта ярость была направлена внутрь, на самого себя. Она пожирала его, как кислота. Он сидел перед ученицами, которым собственноручно раздавал цианид и глиняные гранаты… А затем пришли американские санитары, вкололи ему морфий, зашили разорванную грудь и оставили жить в мире, где Император сдался, а его «опавшие лепестки» топчут землю босыми ногами. Стыд и вина были настолько огромными, что для них просто не существовало звуков. Любое слово сейчас стало бы фальшью. Он сгорал изнутри, как глубокий, тлеющий уголь, и пепел этого пожара душил его.

Хиса засуетилась, её движения стали торопливыми, словно она пыталась заполнить эту страшную пустоту звоном посуды. Она внесла грубый керамический чайник и расставила на низком столике кривые чашки без ручек.

— Пожалуйста, выпейте чаю, — тихо сказала она, обращаясь к посуде, а не к гостьям. — Это цветы гибискуса, дикая мята и корень одуванчика. Мы с Минато сами их собираем на склонах, где не было обстрелов. Война не смогла убить травы. Он… он почти всегда молчит в последнее время. По ночам разговаривает с кем-то, кого нет, просит прощения, кричит. Но днём молчит. Зато по хозяйству помогает. Правой рукой чинит забор, плетёт верёвки. Выпейте, он горячий.

Чай пах землёй, выжженым лесом и сладковатой горечью ушедшего лета. Юрико обхватила чашку обеими ладонями. Глина была тёплой, шершавой. Она сделала глоток — горячая жидкость обожгла горло, оставляя вкус пыльцы и мяты. Хиса села рядом с братом и просто положила свою маленькую мозолистую ладонь ему на здоровое колено, как оставляют маяк на берегу.

Мико сидела с безупречно прямой спиной:

— Мы открыли школу, сэнсэй. В тенте, на месте старого фундамента. У нас уже пятьдесят учеников. Мы учим их читать и считать. У нас есть картон и уголь.

Юрико заметила, как правая рука Кобаяси мёртвой хваткой сжалась вокруг деревянной трости, прислонённой к стене. Костяшки пальцев побелели до плоских пятен. Угол его рта, у которого обрывался багровый рубец, судорожно дрогнул. Он слышал всё. Каждое слово входило в него, как тонкий штык. Юрико хотела сказать, что они не держат зла, что они не пришли судить, но поняла: сейчас любое прощение упадёт на него новым ударом. Он нуждался в их молчании.

Монстр из пещеры оказался просто изломанным, несчастным человеком, запертым в тюрьме собственного выживания. Страх, который мучил Юрико по ночам, рассыпался, оставив после себя лишь горькое, сухое чувство жалости. Насыпь в её снах была разрушена. Прошлое больше не имело над ней власти — оно осталось здесь, в полутёмной комнате, сидеть на циновке с разбитыми очками на коленях.

Они не задерживались долго. Допив чай, они вежливо поклонились и направились к выходу. Кобаяси даже не шевельнулся, но его пальцы на трости наконец медленно, с усилием расслабились.

Хиса проводила их до калитки. На пороге она помедлила, затем достала из кармана передника маленький бумажный свёрток и протянула Юрико:

— Это вашей маме от нас. Скажите, что от нас. Травы для чая. Ему будет приятно. Он не скажет, — но будет.

Юрико взяла свёрток, под пальцами захрустели сухие листья.

— Спасибо, — тихо сказала она. Хиса кивнула и закрыла дверь.

Обратный путь был иным. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая тени и растворяя призраков долины. Они шли молча, почва раскалилась, и босые подошвы утопали в мягком, горячем, как тесто, грунте. Глина под ногами больше не казалась чужой. Она была просто горячей землёй, которая держала их.

Сэйко ждала их у развилки. Она не спросила, что произошло, просто молча пошла рядом. Три девушки в странной одежде из перешитых комбинезонов и старых кимоно двигались по дороге, как три тёмных силуэта, от которых всё ещё пахло невыветриваемым военным прошлым. На перекрёстке у своего дома Сэйко тихо попрощалась и скрылась за кустами.

Когда солнце уже клонилось к западу, впереди показались жестяные и брезентовые крыши Мавасиасато. Хината бегал по пустырю перед их домом, размахивая длинной палкой, как мечом, и громко кричал.

«Бинт. Зачем он взял медицинский бинт?» Мысль мелькнула в голове Юрико, но тут же растаяла в вечерней прохладе.

Сома уже вернулся с рынка, из его мешка виднелся пучок медной проволоки и немного риса. Он сидел на пороге, методично вбивая гвозди в свежее дерево, и этот ритмичный звук топора действовал успокаивающе. Юрико зашла в дом и молча положила свёрток с травами на стол. Кохэку вопросительно посмотрела на дочь, но Юрико лишь покачала головой: потом.

Вечером, когда Хината заснул, свернувшись калачиком на своих сахарных мешках, а в доме затихли все звуки, Мико и Юрико вышли наружу и сели на низкую каменную стенку фундамента.

Ночь стояла прозрачная и звёздная. Окинавское небо не имело ничего общего с японским: оно казалось глубже, ближе и тяжелее от созвездий. Они выглядели огромными, неправдоподобно яркими, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть раскалённых, пульсирующих углей. Воздух пах остывающей глиной, дымом соседских очагов и далёким, едва различимым дыханием океана.

Мико долго молчала, вглядываясь в эту бездонную синеву. Наконец она заговорила, и её голос прозвучал неожиданно громко, чётко, с непреложной металлической решимостью:

— Юрико.

— Да.

— Мы должны их помнить, — слова Мико падали в ночную прохладу, как камни в прозрачную воду. — Всех погибших. Наших девочек из Химэюри. Из Первой средней. Из Педагогической школы. Всех, кто остался в темноте пещер, кого завалило в госпиталях, кто прыгнул со скал. Мы не имеем права просто выжить и забыть. Мы должны почтить их память. Сделать так, чтобы их имена не превратились в прах, как этот остров.

Юрико смотрела на её профиль — острый, тонкий, словно высеченный из тёмного камня в колеблющемся свете звёзд.

— Как мы это сделаем? — тихо спросила она.

— Я пока не знаю, — ответила Мико, глубоко вдыхая запах моря. — Но мы найдём способ. Может быть, это будет камень. Или дерево. Или просто имена, написанные на чём-то прочном. Чтобы люди, которые пойдут по этой земле после нас, знали: здесь лежали девочки… Они заслуживают того, чтобы их помнили.

Мико замолчала. Юрико ничего не ответила, потому что слова здесь были больше не нужны. Она просто опустила свою левую ладонь на холодный камень фундамента между ними — открыто, ладонью вверх. Шрамы-лепестки на её коже были тихими и спокойными. В этом жесте кожа говорила то, что язык выразить не мог: да. Мы не забудем.

Мико повернулась и накрыла ладонь Юрико своей рукой. Крепко, надёжно. И на этот раз она не отпустила её руку до самого утра.

← Пролог
Глава 14. Мальчик →