Маленькая лилия. Глава 18. Апрельский дождь

В тот день шёл дождь.

Он покрывал Окинаву серой, невесомой водной взвесью. Этот дождь не походил на яростные зимние штормы; он был тихим, бесконечным и до того мелким, что казался не каплями, падающими с неба, а самим воздухом, который внезапно стал осязаемым, сырым и солоноватым. Он стирал границы: холмы растворялись в небе, мыс Киян уходил в свинцовое марево океана, и весь остров казался погружённым в прозрачную, тёплую речную глубь. Листья панданусов не шумели под этим дождём, а лишь тяжелели, роняя воду в красную глину с глухим, редким стуком, похожим на удары чёток.

Ранним утром из Мавасиасато выехал старый армейский грузовик — тёмно-зелёный «Студебеккер» с ободранными бортами, раздобытый через инженерный батальон не без молчаливого содействия Уми Санчес. Машина тяжело переваливалась на ухабах, утопая колёсами в размокшей колее, державшей путь на самую южную оконечность острова — к Итоману, в деревню Ихара.

В кузове грузовика, закреплённый толстыми пеньковыми канатами, лежал камень.

Это был местный коралловый известняк — хрупкий на вид, но упрямый, пористый костяк самого острова. Старик Горо Като, отец Нанами, искал его две недели среди обломков разрушенных стен Сюри. Этот камень помнил море, из которого поднялся тысячи лет назад, и войну, которая опалила его серой гарью. Горо вытесал из него строгий четырёхгранный столб высотой чуть выше человеческого роста. Три его стороны остались шершавыми, сохранившими следы ракушек и древних коралловых пор, но лицевая грань была выровнена и отполирована до матового, шелковистого блеска. Каждый иероглиф старик высекал вручную, оставляя внутри знаков крошечные, белые сколы, похожие на крупицы нетающего льда.

Сам Горо ехал тут же, в кузове. Он сидел на низком ящике, положив на колени накрытый брезентом мешок с резцами и тяжёлой киянкой. Его руки — узловатые, с потемневшими от въевшейся известковой пыли ногтями — лежали неподвижно, как два остывших камня. Рядом с ним, кутаясь в наброшенную на шёлковое кимоно куртку Сомы, сидела Нанами. От сукна пахло рыбой и сырой древесиной, и этот будничный запах рынка Макиси казался сейчас единственной надёжной вещью в мире, заполненном серой влагой.

Позади грузовика, держась на расстоянии, чтобы не ловить колеями жидкую глину, ехал «Виллис». За его рулём молча сидел Рен Кимура, уставившись в лобовое стекло, по которому лениво ползали дворники. В кузове джипа, укрывшись под тентом, сидели Юрико, Мико, Кохэку и Хината.

Мальчик притих. Обычно говорливый, наперебой расспрашивающий обо всём, что видел у дороги, теперь он просто прижимался плечом к Юрико и смотрел на проплывающие мимо мокрые папоротники. Накануне Юрико долго пыталась объяснить ему, куда и зачем они едут, подбирая простые, не страшные слова, но Хината, кажется, понял всё по-своему — по той особой, взрослой тишине, которая на целую неделю поселилась в их фанерном доме.

Воздух в кузове джипа был плотным от влаги. Мико сидела прямо, положив руки на колени. Её лицо казалось высеченным из того же известняка, что лежал в первой машине.

— Страшно возвращаться, — тихо, почти одними губами произнесла Юрико, глядя, как туман цепляется за вершины придорожных баньянов. — Год прошёл, Мико. А кажется, что стоит закрыть глаза — и опять этот запах…

Мико не повернула головы, но её пальцы на коленях чуть заметно сжались.

— Страшно, — эхом отозвалась она. — Может, это и правильно, что мы согласились и не стали ставить его в Сюри. Помнишь, как тот чиновник из префектуры сказал? «Школьный холм нужно расчистить под новые бараки, а память должна быть в центре»… Наверное, он был прав.

— Нет, — Юрико покачала головой. — Не бараки — школа. И Сэйко с Усаги сказали то же самое. Пусть школа будет школой. Там наш тент, там дети учатся читать, спорят из-за карандашей, Хината вон гильзы собирает… Там должна быть жизнь. А памятник… да, памятник должен стоять у пещеры. Там, где осталась их тишина.

Мико промолчала, но едва заметно кивнула. Школа для живых. Пещера — для вечности.

Третий хирургический бункер в Ихаре встретил их мёртвым, застывшим покоем. Земля здесь была изрыта воронками, в которых скопилась ржавая вода. Сама гама — естественная пещера в толще известняка — зияла среди зарослей дикого пандануса, как чёрная, незаживающая рана. Вход в неё был частично обрушен взрывами, потолок внутри чернел от старой копоти. Здесь до сих пор пахло иначе, чем во влажных джунглях: сквозь аромат мокрой зелени пробивался тяжёлый, холодный запах горелой извести, ржавого железа, если оно может пахнуть, и того удушливого фосфорного дыма, который въелся в пористый камень, казалось, на столетия.

У входа уже собрались люди. Их было около полусотни. Они стояли на вытоптанной глиняной площадке под чёрными бумажными зонтами или просто набросив на головы куски брезента. Здесь были родственники погибших — матери в тёмных довоенных кимоно, старики-рыбаки из соседнего городка Итоман, пришедшие в своих плетёных шляпах. Чуть впереди стояли выжившие девочки из отряда Химэюри — Сэйко, Усаги и ещё несколько учениц, которых удалось разыскать в дальних лагерях беженцев. Они стояли тесной группой, плечом к плечу, в своих чистых, заплатанных рабочих комбинезонах. Никто не разговаривал. Слышался только монотонный, усыпляющий шорох дождя по листьям.

Грузовик остановился у края площадки. Двигатель фыркнул и затих. Сома первым перемахнул через борт, глухо стукнув деревянным протезом о мокрую землю. Глина тут же облепила подошву, но он, не обращая внимания на скользкую жижу, вместе с отцом Нанами и тремя местными мужчинами взялся за канаты.

Камень сгружали медленно, на руках. Слышно было, как тяжело, с хрипом дышат мужчины, как протез Сомы со скрипом уходит в податливую красную почву. Наконец столб встал на заранее подготовленное место — небольшое возвышение из диких камней прямо перед тёмным зевом пещеры.

Старик Горо подошёл к кенотафу, бережно снял укрывавший его брезент и отступил на шаг.

Дождь мгновенно омыл серую поверхность известняка. Пористый коралловый камень стал жадно впитывать влагу, темнея на глазах. От этого его текстура проявилась чётче: тонкие прожилки розоватого и голубоватого оттенков, скрытые до этого сухой каменной пылью, проступили на лицевой грани, словно вены на запястье.

Наверху столба, крупно и глубоко, были высечены слова: «Памятник отряду Химэюри».

Ниже шли имена. Списки, которые Сэйко и Усаги собирали по крупицам на обрывках картонных коробок, старик Горо перенёс на камень с абсолютной, покорной точностью. Строка за строкой. Имена учениц, имена преподавателей. Сто пятьдесят три имени тех, чью гибель удалось подтвердить, тех, кто остался здесь, в темноте их последнего убежища, под атакой фосфорных гранат, и тех, кто погиб позже на скалах Мабуни. В самом низу, у подножия, тонким шрифтом тянулась последняя строка: «Остальные имена неизвестны. Да не будут они забыты».

Люди начали подходить к памятнику. Медленно, по одному. Здесь не было речей, не было официальных представителей американской администрации или речей префектуры. Это было их, окинавское, тихое горе, не нуждавшееся в переводчиках.

Пожилая женщина в чёрном кимоно опустилась на колени прямо в грязь. Её руки, дрожащие от горя, коснулись высеченных знаков. Она искала имя дочери. Найдя, она прижала ладонь к камню и замерла, опустив голову. Дождь стекал по её седеющим волосам, падал на известняк, и казалось, что камень пьёт эти слёзы, разделяя их напополам с матерью.

Усаги и Сэйко подошли вместе, держа в руках скромные букеты диких цветов — пурпурные колокольчики токкури-кивата и розовые тинсагу, собранные утром у дороги. Они положили их к подножию, туда, где коралловый столб уходил в землю. Их лица были бледными, но спокойными. В их молчании не было прежнего лагерного надрыва; это была тишина людей, которые выполнили свой долг перед мёртвыми.

Юрико сделала шаг вперёд. Мико шла на полшага позади.

Когда Юрико приблизилась к кенотафу, ей показалось, что из тёмного провала пещеры потянуло тем самым невыносимым, удушливым жаром июня сорок пятого. Сердце застучало в ушах — быстро, дробно. Ей стало страшно, по-настоящему, до дрожи в коленях. Ей показалось, что если она сейчас обернётся, то увидит серые армейские одеяла, услышит стоны раненых и капающую с потолка грунтовую воду.

Она протянула левую руку и положила ладонь на мокрую грань столба.

Известняк был холодным. Но под этой прохладой Юрико вдруг ощутила едва заметное, глубокое тепло земли, согретой апрельским дыханием. Её шрамы — бледные, похожие на лепестки лилии — прижались к шершавой поверхности кораллов. И в это мгновение страх отпустил её. Словно те, кто кричал в темноте, те, кто задыхался от дыма в этой гаме, наконец обрели свой дом здесь, в этом камне. Они больше не были заперты во тьме под обвалившимся потолком. Теперь их имена стояли на свету, омываемые чистым апрельским дождём.

«Мы вернулись, — подумала Юрико, закрывая глаза. — Мы поставили его здесь. Пусть школа будет для детей. А вы оставайтесь тут, под охраной этого острова».

Мико стояла рядом. Она не прикоснулась к известняку. Она смотрела на столб прямо, строго, словно часовой, который наконец дождался смены караула и передаёт пост. Её лицо было мокрым от дождя, но глаза оставались сухими и ясными.

Маленький Хината выскользнул из-под парашютного шёлка Кохэку. Он подошёл к камню совсем близко, присел на корточки и бережно положил на бурую глину крошечный, измятый цветок дикой ромашки, который всё это время прятал в кулаке. Цветок лёг прямо у последней, безымянной строки. Капля дождя упала в его сердцевину, заблестев, как маленькая хрустальная грань.

К полудню люди стали расходиться. Серая водная пелена становилась гуще, превращаясь в сырой туман, который медленно наползал со стороны океана. Люди уходили молча, небольшими группами, унося с собой свои чёрные зонты. Площадка перед пещерой пустела, возвращаясь к своему вековому, природному одиночеству.

Юрико и Мико шли к «Виллису» последними. Глина тяжело хлюпала под их деревянными гэта. Сома и Нанами уже усаживали Хинату в кабину грузовика.

Остановившись у подножия холма, Юрико обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на памятник.

И тогда она увидела его.

Он стоял поодаль, метрах в двадцати от пещеры, у самой кромки джунглей. Минато Кобаяси.

Учитель стоял под раскидистыми, тяжёлыми ветвями огромного старого баньяна, чьи воздушные корни свисали до самой земли, похожие на серые струи застывшего ливня. На нём была всё та же выцветшая, блёкло-серая юката, промокшая насквозь и облепившая его худое, согбенное тело. Он был без зонта. Его левая, парализованная рука безвольно висела в грязной суконной перевязи, ставшей от воды почти чёрной. Правая рука судорожно, до белизны в костяшках, сжимала бамбуковую трость, уходившую в жижу.

Вода текла по его лицу — по глубокому, багровому шраму, оставленному осколком, по впалым щекам, затекая за дужки круглых очков. Одно стекло было разбито, и сквозь водяную плёнку, покрывавшую трещины, его правый глаз казался огромным, мутным и бесконечно одиноким.

Он не подходил к памятнику. Как будто не смел переступить невидимую черту между лесом и пещерой. Между жизнью и смертью.

Юрико видела, как среди уходящих людей медленно шла его сестра, Хиса. Она время от времени оглядывалась на брата, её лицо под бумажным зонтом было полно тревоги и тихой, привычной боли. Но она не подходила к нему. Она знала, что здесь, перед этой гамой, её брат должен стоять один. Это было его место. Его личный, пожизненный круг ада.

Кобаяси не плакал. В его неподвижном взгляде, устремлённом на коралловый столб, не было ни раскаяния, ни мольбы о прощении, ни страха. Там была только покорность. Земля Окинавы не приняла его под свой изумрудный саван, оставив бродить среди живых, как сэнсэй, которому нет места ни в разрушенной школе, ни в безымянной могиле. Он был прикован, как и все они — выжившие, к этому острову памятью, которая была тяжелее любого надгробия.

— Пошли, Юрико, — тихо сказала Мико, коснувшись её локтя. Её голос был ровным, лишённым осуждения, — голос врача, фиксирующего неизбежное.

Юрико кивнула. Они сели в «Виллис». Рен Кимура, не говоря ни слова, включил передачу. Джип дёрнулся, колёса зашли со свистом в жидкой глине, и машина медленно покатилась прочь по разбитой колее, удаляясь от Третьего хирургического бункера.

Юрико сидела в кузове, прижавшись к Мико, и смотрела назад сквозь косую сетку апрельского дождя.

Там, позади, в сером тумане таяли два силуэта.

Один — светлый, строгий столб из кораллового известняка, упрямо возвышающийся перед чёрной пастью пещеры. Вечный, безмолвный хранитель имён, впитавший в себя соль океана и слёзы матерей.

И недалеко от него, под тяжёлыми ветвями баньяна — неподвижная, тёмная фигура человека с бамбуковой тростью. Человека, оставшегося стоять под дождём, который никогда, до конца его дней, не сможет смыть с него этот остров.

Грузовик впереди прибавил ход, его кузов скрылся за поворотом холма. Из кабины «Студебеккера», пробиваясь сквозь ровный гул мотора и шорох воды, донёсся тонкий, неровный голосок Хинаты. Мальчик тихо, без запинки, напевал «Тинсагэну хана» — песню о цветах бальзамина, которыми красят ногти, и о словах родителей, что навсегда откладываются в сердце.

Юрико закрыла глаза. Шрамы на её левой руке больше не горели. Всё встало на свои места. Мир вокруг не стал прежним, он не стал справедливым или добрым. Но он обрёл свою правильную, тяжёлую земную гравитацию. Как встаёт на место камень, когда его наконец привозят туда, где он должен стоять вечно.

← Пролог
Глава 19. Предложение →