Наши сердца. Глава девятнадцатая. Дождь

Ливень обрушился на старую бельгийскую базу около четырёх пополудни.

Обрушился не постепенно, не робкими предвестниками, а сразу, тотально, свинцовой, монотонной тяжестью — так падает театральный занавес в финале затянувшейся трагедии. Сначала лес оцепенел: птицы, цикады, крикливые макаки-мона — всё затаилось, вжалось в кору и мох. Небо сгустилось до состояния мокрого бархата, густого — тёмно-синего бархата, набухшего грозовой водой. А затем хлынуло. Крупные, с фалангу пальца, капли падали с такой пугающей силой, что вспенивали оранжевую пыль плаца, на глазах превращая её в вязкую, пульсирующую, блестящую кровь земли. Джунгли жадно, с утробным гулом пили эту воду, шелестя миллионами глянцевых листьев.

Имани стояла в дверном проёме кухонного блока, прислонившись плечом к шершавому, сочащемуся сыростью бетонному косяку. Воздух вокруг неё загустел, пропитался резким запахом озона, перепревшей древесины, раздавленной зелени и горьковатым дымом от тлеющей чугунной печи. На ней были потёртые джинсы и мужская хлопковая рубашка с закатанными рукавами — её единственная броня, оставшаяся от прошлой жизни в Бата Колé. Илунга привёз им одежду, но пока ей не хотелось переодеваться. Она смотрела.

Под навесом из рваного гофрированного железа, приваленного к стене бункера, стоял длинный дощатый стол. Над ним, склонив головы, застыли двое.

Муж и любовник.

Два человека, высеченные из совершенно разной породы, но странным, почти магическим образом уравновешивающие друг друга в этом влажном, гниющем мареве. Между ними, придавленная по краям двумя ржавыми автоматными гильзами, рацией и кружкой с остывшим кофе, лежала распечатка. Илунга приехал с ней сегодня утром, на своём измятом «Паджеро» — подробными спутниковыми снимками карьера Като-Томбе. Бумага уже успела пойти волнами от сырости, пропиталась запахом оружейного масла и табака. Сверху лагерь казался идеальной, стерильной геометрией: белые прямоугольники контейнеров, математически выверенный периметр колючей проволоки, слепые квадраты вышек, тёмная, разверстая пасть ангара. Это была смерть, разложенная по полочкам, переведённая на язык сухой инженерной семиотики.

Имани смотрела на них сквозь серебряную сетку воды.

Илунга стоял слева. Его выцветшая камуфляжная футболка прилипла к широкой спине, цветная рубашка накинута сверху. Профиль партизана казался вырезанным из древнего базальта — спокойный, собранный, непроницаемый. Его палец с содранным ногтем медленно скользил по зернистой бумаге, чертя линии невидимых фронтов. Так выглядит человек, который тысячу раз готовился к бою, зная, что однажды лес заберёт его навсегда, но продолжал возвращаться.

Лео стоял справа. В многоцветной пятнистой куртке без знаков различия, с короткими, потемневшими от влаги волосами. Американец пугающе изменился за эти дни: исчез столичный лоск, движения лишились академической суеты, став хищными, экономными, как у дикой лесной кошки. Вирус и джунгли переплавили его, выжгли всё наносное, оставив лишь твёрдый, смертоносный каркас. В его запавших от бессонницы глазах больше не было ни лихорадки, ни растерянности. Только ясность. Холодная, хирургическая, пугающая ясность человека, заглянувшего за край. Тёмная медь браслета на его правом запястье тускло мерцала в сером полумраке навеса.

Между мужчинами не было ни вражды, ни неловкости. Лишь мудрое, плотное молчание — молчание двух воинов, понимающих, что любые слова о прошлом сейчас разрушат больше, чем спасут.

— Подтверждение из Лэнгли пришло ночью, — голос Лео звучал сухо и ровно, прорезаясь сквозь оглушительный барабанный бой ливня по шиферу. — Ударные комплексы на эсминце переведены в боевой режим. Запуск ракет — завтра. Расчётное время поражения цели — ноль шесть тридцать. Сразу после рассвета.

Он острием карандаша коснулся центра спутникового снимка.

— Четыре «Томагавка». Две термобарические боеголовки вскроют барак у старого рудника и ангар. Две бетонобойные ударят прямо в основание холма, над сводом штольни, где находится лаборатория Жирара. Они спровоцируют направленный обвал. Сотни тонн раскалённой породы запечатают штольню наглухо. Температура превысит три тысячи градусов. Вирус, урановая смолка — всё сгорит за миллисекунды.

Илунга склонился ниже, прищурив тёмные, как переспелые оливы, глаза.

— А лагерь наёмников?

— Чтобы минимизировать риск, нужно выманить их оттуда до удара. Но протокол требует визуального подтверждения уничтожения объекта. Я буду здесь, — карандаш Лео скользнул к возвышенности на востоке. — Слепая зона для их периметральных камер. Я зафиксирую попадание и затем отправлю шифрованный код отбоя.

Имани сделала шаг из дверного проёма в полумрак навеса. Её голос прозвучал негромко, но с той литой, хтонической непреклонностью, с которой вода точит камень:

— Я пойду с тобой.

Оба мужчины одновременно подняли головы. Дождь за их спинами словно на секунду сбился с ритма.

Илунга нахмурился, на его скулах заходили желваки.

— Это безумие, Имани. Ракета — это не ружейная пуля. Ударная волна, термический выброс… Если ветер поменяется, вас накроет раскалённой пылью и осколками бетона.

— Я его одного не отпущу, — она встала рядом с Лео. Её рука привычно, почти рефлекторно легла на его предплечье. Медь соприкоснулась с её кожей, и Имани почувствовала, как под хлопковой тканью ровно, неспешно бьётся его пульс. Мы связаны — говорило её прикосновение.

Илунга посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его глазах мелькнула сложная, многослойная тень — горечь потери, смешанная с глубоким, безоговорочным уважением к её выбору. Он коротко кивнул. Один раз. Вопрос был закрыт.

— Мои люди готовы, — глухо произнёс партизан, постучав узловатым пальцем по бумажной карте в районе жилых бараков основного рудника. — Мы работали над этим весь день. Я договорился со старшими смен. Сегодня вечером, как только стемнеет, рабочие начнут бунтовать.

— Как именно? — Лео подался вперёд, цепко глядя на карту.

— Как бунтуют загнанные в угол люди. Скажут: до них дошли слухи из деревни про чёрную кровь, про мёртвого шахтёра Бенгу. Они в ужасе. Они уверены, что это новая Эбола, и что белые наёмники заперли заразу за забором, чтобы не останавливать добычу. Бунт будет первобытным, громким. Они выкатят свои самосвалы на дороги, разожгут костры в железных бочках с соляркой. Напьются местного самогона…

Он посмотрел на Лео, затем на Имани.

— От него кровь становится горячей, а страх исчезает. Будут кричать, бить арматурой по заборам, требовать ответов. Начнётся настоящий хаос.

Илунга криво, почти хищно усмехнулся.

— Наёмникам из Southbridge придётся стянуть к карьеру почти весь личный состав, чтобы удержать эту разъярённую толпу от прорыва к дорогому оборудованию, — и, проведя пальцем по карте, словно замыкая круг ловушки, продолжил. — А в пять тридцать утра, когда небо только начнёт сереть, мои парни ударят с фланга. Мы расстреляем пару магазинов в воздух поверх вышек и всадим гранату в пустой склад с покрышками. Грохот и пламя будут стоять такие, что у их командира не останется выбора. Она бросит в бой последние резервы с базы. Они побегут защищать карьер. А ракеты упадут на полупустой лагерь.

— Если наёмники не купятся на это?

— Должны.

— Хорошо, — Лео медленно выдохнул. — Значит, к шести тридцати у штольни останутся только дежурные охранники.

Капли мерно отстукивали своё: тук… тук… тук… — словно невидимый часовой механизм отсчитывал последние часы уходящего мира.

— Ночью за вами приедет Касонго, — продолжил Илунга, собирая карту и сворачивая её в тугой, пахнущий порохом рулон. — Он знает лесные тропы как свои пять пальцев. Довезёт вас в обход постов до подножия восточного холма. Дальше подниметесь сами. После удара спускайтесь к нему, он будет ждать в низине. Привезёт обратно сюда.

— Спасибо, Илунга, — сказал Лео, глядя ему прямо в глаза.

Партизан не ответил. Он засунул свёрнутую карту в нагрудный карман рубахи, тяжело опёрся ладонями о край стола и посмотрел на рыжую, пузырящуюся грязь за пределами навеса.

— А что потом? — после затянувшейся паузы, не поворачивая головы, спросил он.

Вопрос повис в сыром воздухе. Лео посмотрел на Имани. Она ответила ему долгим, спокойным взглядом. В этом визуальном касании не было ни сомнений, ни страха — только невыносимо нежное, прочное пространство, принадлежащее лишь им двоим.

— Мы уйдём, — ответил Лео.

Илунга обернулся. Его лицо оставалось маской из мокрого камня.

— Куда?

Лео промолчал. У него не было маршрута. Бостон остался в прошлой, мёртвой жизни. Лэнгли превратилось в обоюдоострый инструмент, который завтра придётся отбросить. Был только этот дождь, эти джунгли и женщина, чьё дыхание он чувствовал кожей.

— Я могу переправить вас через границу в Замбию, — деловым, лишённым эмоций тоном предложил Илунга. — Там есть мои люди. Контрабандные тропы. Никакого пограничного контроля. Никаких лишних вопросов.

— Не надо, Илунга, — мягко, но твёрдо сказала Имани. Оба мужчины посмотрели на неё. — Я должна попрощаться с дедушкой. В Мбанза-Нгунгу.

Илунга прикрыл глаза.

— Хорошо. Давайте я хотя бы довезу вас до Лубумбаши, — сказал он. — Оттуда поедете на запад… или куда сами решите.

Лео и Имани одновременно, словно единый организм, кивнули.

Партизан потянулся к внутреннему карману куртки, достал огрызок химического карандаша и вырвал из блокнота клочок бумаги. Прижав его к шершавой доске стола, быстро набросал одиннадцать угловатых цифр.

— Вот, — Илунга протянул бумажку Лео. — Это номер телефона. Человек в Киншасе. Нгала. Скажете, что от меня. Он мастер. Сделает вам обоим чистые документы — паспорта, водительские, всё что нужно. Настоящие бланки. С ними вылетите из страны куда угодно. Ему нужны только ваши фотографии.

Лео взял листок, сложил вдвое и бережно опустил в нагрудный карман рубашки. Он понимал истинную, колоссальную цену этого жеста. Илунга дарил им не просто контакт — он дарил им право на будущее.

— Спасибо, — голос Лео дрогнул едва заметной, искренней хрипотцой. — Это действительно пригодится.

Илунга отстранился от стола. Несколько секунд он молча смотрел на них. На свою жену, стоящую плечом к плечу с другим мужчиной. На белого американца, который пришёл сюда чужаком, а теперь нёс в своей крови ритм Катанги. На двух людей, странным образом сплетённых в один, неразрушимый, живой узел.

— Берегите друг друга, — глухо, с едва уловимой, тут же задавленной вибрацией в голосе произнёс он.

Он развернулся, натянул на голову выцветшую кепку и шагнул из-под навеса прямо в плотную стену ливня. Вода мгновенно пробила ткань, потекла по широкой спине, заблестела на мокрой шее. Его тяжёлые ботинки с чавканьем вязли в красной глине.

Дизель «Паджеро» чихнул, взревел, выбросив облако сизого дыма. Фары мазнули по стене джунглей тусклым, расплывчатым жёлтым светом. Внедорожник тронулся, с рыком вгрызаясь шинами в раскисшую колею, и уже через секунду его грузный силуэт начал растворяться, таять в зелёной мгле, поглощаемый бесконечным потоком воды с небес. Ещё через мгновение исчез и звук мотора, оставив после себя лишь абсолютную, тотальную симфонию дождя.

Илунга уехал.

Имани стояла у самого края навеса, глядя в пустоту просеки. Крупные, тёплые капли задувало ветром, они оседали на её скулах, на подбородке, путались в ресницах, смешиваясь с невидимой, прозрачной влагой, застилавшей глаза. Вода была солёной, или небесной, она не знала. Да и какая разница — и та и другая одинаково мокрая. Тонкий медный браслет тихо, музыкально звякнул, когда она сжала пальцы в кулак.

Лео стоял рядом. Он не пытался её обнять, не нарушал границу её прощания. Он просто был здесь — непреложной, тёплой массой. Его плечо в дюйме от её плеча. Запах его влажной кожи, горького кофе и стали — рядом с её запахом костуса и дождя.

Завтра небо обрушится на эту землю ревущим огнём. Завтра всё изменится навсегда. Но сейчас, в эту текучую, растянувшуюся секунду, мир сузился до размеров крошечного островка под грязным шифером.

Имани медленно повернула голову. Её глаза — бездонные, чёрные, с янтарными жилками, вбирающие в себя весь сумрак наступающего вечера — встретились с глазами Лео.

Она протянула руку. Её прохладные пальцы скользнули по его мокрой щеке, очертили линию челюсти, коснулись пульсирующей жилки на шее.

— Иди ко мне, — прошептала она так тихо, что слова не прозвучали, а скорее выдохнулись прямо в его губы.

И Лео шагнул. Он не просто пошёл за ней — он сам втянул её в густую, дышащую темноту бункера, прижимая к себе с такой силой, словно пытался спрятать её под собственными рёбрами. Туда, где не было ни распечаток, ни ракет, ни прошлого. Туда, где удушливая тяжесть тропической ночи наступала медленно и неизбежно, смыкаясь над ними защитным, непроницаемым куполом.

Глава двадцатая. Медь →
← Пролог