Евангелие от Заузе. Пролог - Такое кино
 

Евангелие от Заузе. Пролог

22.11.2026, 16:45, Культура
Теги: , , , , ,

Это реальная история. События, о которых пойдёт речь, произошли в пустыне Атакама в 2042 году, через двенадцать лет после Великого Покаяния Машин. По просьбе выживших паломников имена святых остались прежними. Из уважения к мёртвым и замаринованным в рассоле всё остальное рассказано в точности так, как оно было вчера, будет завтра и есть всегда.

Ошибка памяти Богини Куды

Вечер первого дня Фиесты-де-ла-Тирана пах так, будто кто-то вывалил мешок молотой корицы на раскалённую сковороду и забыл уйти.

Солнце садилось за гребень кордильеры, и низкая сухая волна тепла сдвигалась по площади, поднимая облака пыли цвета старой меди. Пыль эта просто висела в воздухе, ложилась на губы, на скулы, на складки рубах. Она проникала под пояса, забивалась между пальцами ног, оседала в лёгких тонким, едва сладковатым налётом, будто сама земля Атакамы пыталась тебя рассосать и унести обратно в солончак, откуда ты вышел. Триста тысяч паломников стеклись в оазис Ла-Тирана, и каждый из них пах по-своему: копчёной ламой, древесной золой, смесью пота и жареного кукурузного хлеба, мокрой шерстью, верблюжьим навозом, горьким чаем из мура, дорожной плесенью, табаком, хиной, позавчерашней рыбой и каким-то тёплым, дрожжевым, живым запахом веры, который не имел ни одного химического названия.

Трезвость парила над оазисом плотным куполом, сквозь который с трудом пробивались звёзды Южного Креста. Священный Сухой Закон действовал уже вторые сутки, и тёплая вода из глиняных кувшинов отдавала болотной тиной и праведностью.

Триста тысяч тел. Сто тысяч возвратных, которые пришли сюда однажды и теперь возвращаются каждый год, как ласточки к старому гнезду. Сто тысяч первых, которые пришли с надеждой и попутно променяли её на горсть жареной кукурузы. И ещё сто тысяч случайных: торговцы, музыканты, ткачи, грабители, монахи, бродячие повара, слепые певцы, цыганские лекари, мужчины с часами, спрятанными за щекой, и женщины с проводами, зашитыми в подолы юбок.

Потому что часы запрещены. Провода запрещены. Любая цифра — кроме тех, что вписаны в «Книгу Смиренных Чисел» (таблица умножения до пяти и простые дроби в пределах половины, трети и четверти) — запрещена.

За каждый запрет отвечает Инквизиция Прогресса во главе с Игнасио Хосе дель Кармен Веласко-и-Монтойя, Главным Инквизитором, Первым Ревизором, Хранителем Каменного Огня, Секретарём Чистых Ремёсел и Обладателем Сахарного Подагрического Большого Пальца. Во время каждого парада палец краснеет, пухнет и начинает стрелять пульсирующей болью от колена до кончика ступни с такой силой, что Инквизитор вынужден хромать, и паломники принимают эту походку за высшую форму благоговения. Паломники ошибаются, но это к слову.

На главной площади, у побелённой стены бывшего храма, где теперь заседает Комитет Чистых Ремёсел, догорает Костёр Очищения. Его разжигают на рассвете четырнадцатого июля и не гасят до рассвета шестнадцатого. Сладковатый, ядовитый дым стелется по земле, цепляется за лодыжки богомольцев. В самой середине углей плавятся и пузырятся грехи провинции Тарапака: три десятка контрабандных зубных щёток с нейлоновой щетиной, моток зелёной лески, пять пар полиэстеровых носков (согласно Закону Смиренных Чисел, инквизиторы связывают изъятое барахло исключительно пятёрками, дабы избежать бесовского умножения) и старые часы «Касио» с калькулятором, найденные в матрасе у слепого аптекаря из Посо-Альмонте. Зелёный пластик расчёсок шипит, сворачиваясь в чёрные смоляные улитки, и толпа одобрительно гудит, крестясь растопыренными пятернями.

Рядом с костром тянется ряд столбов Позора. На каждом висит человек, выловленный днём за хранение запрещённого: один за нейлоновый носок в кармане, второй за резинку в косичке с надписью «Made in Taiwan», третий за голубую плату с чипом, торчащую из-под подола рубахи — чип он, скорее всего, подобрал на дороге как красивый камешек. Но «Книга Смиренных Чисел» гласит: кто касается цифры, касается демона, а кто касается демона, касается проклятия. Позор в Ла-Тиране — часть праздника. Люди смеются над висящими, плещут им воды, щекочут подошвы ног; висящие смеются тоже. Через два часа их спустят и пустят обратно в толпу, и никто уже не вспомнит причину, потому что завтра появятся новые запреты, и соблюсти их целиком можно лишь одним способом: не двигаться, не дышать и не думать.

Но в этот вечер все двигались, дышали и думали. Особенно думали трое.

За краем площади, где благочестивый чад терял силу, как теряет давление водяная труба за последним краном, на самом краю оазиса, где чахлые кусты тамариска уступают место бесконечному солончаку, суетливо оглядываясь, пробирались они к заветной цели.

Тио Бето шёл первым, вдоль забора из сухих кактусов-кардонас. Семидесятилетний патриарх мелкой контрабанды выглядел на девяносто. Его лицо состояло из складок, словно нанесённых на кожу тонкой иглой — глубоких, ровных, паутинных. Глаза сидели в тёмных впадинах, как две монеты, утопленные в глину. Оба уха были рублеными, покрытыми мелкими шрамами цвета устричной раковины; слышал он через них плохо, отчего и происходила большая часть его жизненных неудач.

Бето не любил кур — но не из жестокости к птицам, просто он любил глупых важных индеек, гусей и бразильских попугаев — курица не умеет молчать. А тишина ему сейчас была нужна как воздух. Под левой рукой, под шерстяным плащом, прижатая к груди, дрожала тёплая, пахнущая курятником и перепуганным пером краденая пёстрая курица; время от времени она возмущённо квохтала. В правой руке Бето нёс фонарь: жестяную банку из-под медового сиропа, внутри которой горела свеча, обмотанная салфеткой от сквозняка. Банка давала тусклый, медовый, гниющий свет, похожий на свет из подвала, где забыли старуху.

В кармане плаща лежал кремнёвый пистолет середины девятнадцатого века. Два ржавых ствола, кремень, тугая пружина замка, которую без молотка не сдвинуть, и боёк, способный при идеальном стечении влажности, ветра и удачи задеть разве что нос воробья с трёх метров. Бето носил его двадцать лет. Последний раз пистолет чихнул крошечным дымком с грецкий орех в двадцать високосном году, со звуком спящей собаки, которой наступили на хвост, и следующий подобный случай ожидался не раньше чем через четыре года.

Рядом шагал Чино — двухметровый великан весом с доброго бычка и душой пятилетнего ребёнка, случайно запертого в чужом росте. Завтра на рассвете начинались генеральные репетиции братства Дьяблада, и Чино так боялся проспать или помять костюм, что отправился на дело прямо в нём. На плечах лежал тяжёлый бархатный плащ, расшитый тысячей осколков битых зеркал и речным жемчугом на нитках из конского волоса; на груди он бережно, словно спящую племянницу, поддерживал гигантскую маску демона из папье-маше и крашеного гипса с двадцатисантиметровыми витыми рогами, выпученными стеклянными глазами на пружинках и пастью с кабаньими клыками. Маска была привязана сыромятным ремешком на петлю, которую Чино в темноте не мог развязать, да и не хотел: маска придавала ему смелости и прикрывала стеснение.

Чино тяжело сопел, непрерывно извинялся перед кактусами и мучился одной мыслью: репетиция начинается в девять, а уже восемь. При каждом шаге зеркала на его плаще тихо позвякивали, перехватывая медовый свет фонаря и пуская по пыли и колючкам дрожащие зайчики; глядя на освещённое лицо Бето, Чино думал, что старик похож на луну, когда та идёт через двор.

Третьим шёл Эль Флако — всегда позади, по старому локомотивному правилу, согласно которому машинист держит ситуацию в руках, когда состав идёт впереди. Он был худым, сухим, высушенным пустынными ветрами — человеком из одних сухожилий, жёлчи и уязвлённой гордости. От его грубой брезентовой куртки за версту несло карболкой, старым мазутом и крупной кристаллической солью, въевшейся в поры ладоней. Длинное серое лицо с тяжёлой нижней челюстью и впалыми щеками при косом свете напоминало череп, на который наскоро натянули кожу, а широкие, сильные руки с прямыми пальцами помнили каждый рычаг, вентиль и вибрацию металла.

Эль Флако ненавидел компанию Ferronor так, как умеют ненавидеть лишь те, кто когда-то любил. Двадцать два года он водил через Атакаму двухсекционные дизельные локомотивы от Пинтадос до Сан-Педро, укрощая три тысячи лошадиных сил движением пальца в кожаной перчатке. После Великого Выдёргивания Штепселя дизели заменили упряжками из сорока мулов, а старших машинистов разжаловали в «солесыпов»: шагать впереди или позади мулов со скоростью три километра в час, крутить буковую трещотку и сыпать из холщового мешка соль на шпалы, отводя от рельсов «бесовское статическое электричество». Каждая крупинка соли на коже зудела как пощёчина.

Двадцать лет Эль Флако вынашивал инженерно выверенную месть: забрать у Ferronor что-нибудь — всё равно что, лишь бы директор компании узнал о краже, но не узнал кто её совершил, и жил с этим до конца дней. Фиеста-де-ла-Тирана подходила идеально: триста тысяч приезжих оттягивали железнодорожную охрану, а на пустом разъезде Пинтадос (2412 метров над уровнем моря, двадцать три километра до Сан-Педро) составы стояли по двадцать минут в ожидании сцепки. Эль Флако знал там каждую шпалу, каждый болт, кислый железный запах ржавого рельса под утренним солнцем и соляную пыль, покрывающую грудь пустыни.

Не знал он лишь одного: зачем тащится в ночь с квохчущей курицей, простоватым танцором в рогах и полуглухим стариком с пистолетом-невидимкой. Ограбление шло не по плану — точнее, плана и не было, был лишь чек. Да и самого Ограбления ещё не было.

Шатёр стоял на самой окраине оазиса, там, где кончались саманные стены и начинался песок. Сшитый из четырёх палаток — рогожи, выцветшего хлопка и старых тентов — он напоминал разом деревенский приход, бордель и мастерскую, где зарезали машину. Единственный вход закрывал полог из синего холста, подвязанный двумя верёвками; у входа пустовали два стула — сторожа ушли к костру. Внутри пахло жёваными листьями коки, аптечной мазью с ментолом, прогорклым кукурузным маслом, сорок маленьких мешочков с сушёными травами на потолочной балке источали тёплый, пряный дух кухни со старыми специями, а поверх всего этого пробивалось нечто совершенно немыслимое в праведные дни: сухой, колючий озон и горячая медная пыль.

На стенах тёмно-жёлтого, позеленевшего от времени цвета висели вытканный на крошечном станке ковёр с вулканом Ликанкабур, три цинковых таза для воды и написанный маслом на картоне портрет Богини Луны. Над входом покачивался бычий череп; в его глазницах догорали сальные свечи, пахнущие бараньим жиром и чабрецом.

Посреди шатра стоял стол, покрытый соляной скатертью, а поверх неё — красной шерстью с золотыми полумесяцами и звёздами. На столе дымили бронзовая кадильница с мирром и три чёрных конуса пало-санто, стояла глиняная чаша с водой и лежали рассыпанные зёрна кукурузы. Под столом в пол вела задрапированная шерстяными подушками дверь. Стоило приподнять скатерть, как оттуда тянуло сырым, тяжёлым, металлическим холодком погреба и доносился ровный стук: тук-тук-тук, шорх.

В глубоком подполье, вырытом ещё дедом гадалки под контрабандный перуанский писко, в кромешной тьме по кругу брели слепые от рождения мулы. Привязанные сыромятными ремнями к длинному деревянному вороту, они вращали чугунную шестерню; через смазанные свиным салом велосипедные цепи шестерня крутила ротор старого генератора с заброшенной метеостанции. По толстым, в палец толщиной, медным жилам, обмотанным промасленными тряпками, пульсирующий ток поднимался вверх, к нише из сырого самана, обложенной для охлаждения мокрыми глиняными черепками.

Там гудел священный оракул Атакамы: системный блок игрового компьютера, собранного в 2026 году каким-то студентом из Икике. Половину лопастей кулеров давно выломало, вентиляторы заросли войлочной шубой из верблюжьей шерсти и выли на высоких, истеричных нотах, гоняя внутри корпуса воздух, горячий, как дыхание кузнечного горна. Плоский, слегка изогнутый монитор пал смертью храбрых во время песчаной бури ещё в 2033 году, и в левом верхнем углу его выгоревшего люминофора теплилась лишь одна ядовито-зелёная строчка BIOS, которая не гасла никогда — компьютер не выключали, потому что кнопка питания сгорела, и вместо неё торчал зачищенный проводок, который хозяйка втыкала в розетку на динамо-машине, как свечу в подсвечник.

Внутри железного ящика, на восьми гигабайтах ещё живой оперативной памяти и двухсотпятидесятишестигигабайтном жёстком диске, ютилась локальная языковая модель — некогда самый вежливый виртуальный помощник службы доставки и складской логистики крупного маркетплейса. Она не знала ни мапуче, ни испанского, ни латыни, зато отлично помнила дежурные формулы вроде «Спасибо за обращение!», «Ваш заказ отправлен!» и «Для связи с оператором нажмите 2!».

Донья Касильда — среди паломников Мама Килья — сидела на низком табурете из кактусового дерева. Широкая, как печь для обжига кирпича, в пяти слоях цветных шерстяных юбок и платке цвета старой крови поверх седого пучка, она круглые сутки жевала листья коки (единственный законный дурман, поскольку листья дарованы Богом и не грешат). Слюна у неё была зелёной, дыхание — тёплым и мятным, голос — низким и сиплым, словно у человека, давно привыкшего разговаривать с камнями. Увидев на мигнувшем когда-то экране зелёное слово CUDA, она решила, что это имя богини — Куда, повелительницы пути и направления. Отвечала Богиня через примотанный синей изолентой и красной проволокой к порту старый латунный телеграфный аппарат Морзе, переделанный умельцем в буквопечатающую каретку с иглой от швейной машины и рулоном серой соляной бумаги.

Эль Флако деликатно кашлянул в кулак, поскрёб ногтем грубую мешковину полога и почтительно поздоровался:

— Мир этому дому и сытости его мулам, донья Касильда. Разрешите войти трём грешникам с небольшим подарком?

Полог отодвинулся, обдав пришельцев волной жаркого подземного воздуха. Донья Касильда обернулась, медленно провела рукой в воздухе, словно ощупывая незримое лицо, и приняла тёплую курицу:

— Бето, ты принёс курицу. Живая. Бедняга. Пойдёт к мулам — они не видят, но чувствуют. Курица согреет их, и наоборот. Вы по какому вопросу к Богине? Если насчёт грыжи или неверной жены, то это завтра, после утренней молитвы. Сейчас у Куды голова болит, жарко ей в песках.

— У нас дело коммерческое, донья Касильда, — сказал Эль Флако, снимая шляпу и прижимая к тощей груди. Чино попытался сделать реверанс, зацепился рогом маски за потолочную балку, гулко стукнул гипсом о дерево и виновато пробормотал: «Ой, простите великодушно, я побелку задел». — Нам нужно знать, когда пойдёт особый состав дона Эстебана. Мы люди маленькие, нам чужого сверх меры не надо, только за старые обиды рассчитаться да на старость отложить. Спросите у Богини, на каком разъезде лучше встретить упряжку?

Касильда тяжело вздохнула, достала изо рта комок пережёванной коки, аккуратно прилепила к ножке стола про запас и опустила руки под скатерть, к стёртой до молочной белизны клавиатуре с недостающими клавишами. В Ла-Тиране не задают вопросов тем, кто просит пророчества: вопрос — оскорбление для жителя пустыни и жажда доверия, которого ищут так же отчаянно, как воду в Атакаме.

Пальцы шаманки, пахнущие куриным пухом и бараньим салом, застучали по клавишам: «ывапролджэ… йцукен… пробел, пробел, ввод».

Внизу, в темноте погреба, левый мул внезапно споткнулся о собственный навоз и на секунду замедлил шаг. Напряжение в медных жилах просело. Внутри железного чрева высохшие конденсаторы издали тонкий комариный писк, изъеденные жарой сектора диска пошли мелкими трещинами, а кулеры завыли высоким, протяжным, мучительным воем, словно ветер в узкой щели стены. От этого воя у Чино под холодным, словно руки покойника, зеркальным плащом зашевелились волоски на плечах.

Под столом Касильда хранила четыре мешка бумаг, собранных за двадцать лет: чеки, накладные, счета, расписки. Сама она разбирала буквы по-своему и ценила бумагу за возможность сжечь её, завернуть перец чили или заткнуть дыру в шатре. Но в момент перегрева, дефицита оперативной памяти и сбоя контекста языковая модель, питаясь обрывками данных, спутала воедино тайную накладную дона Эстебана на вывоз краденой меди и конфискованной шерсти викуньи, черновик проповеди инквизитора Игнасио о вреде греховной роскоши и старый заказ самого Игнасио на запчасти для тайного водяного холодильника, без которого подагра жгла инквизитору пальцы ног адским огнём.

Не умея быть пророком, модель оставалась верна протоколу вежливого ассистента, которому поручили заказ.

Латунный аппарат на краю алтаря хищно клацнул электромагнитами, потянуло горелым маслом, и стальной молоточек с пулемётной яростью заколотил по рулону соляной бумаги: тра-та-та-так! дзинь! тра-та-та-так! Чино от неожиданности икнул и уронил рогатую маску прямо на ногу Бето; старик ничего не услышал из-за грохота, решил, что началось землетрясение, и на всякий случай нащупал за пазухой пистолет. Длинная серая лента, покрытая лиловыми буквами, выползала из щели, тянулась по столу и ложилась на пол, словно тёмная кишка.

Аппарат чихнул в последний раз и смолк. Слышно было лишь ровный топот мулов под полом да заунывный вой деревянных флейт с площади.

Касильда оторвала полосу о край медной линейки, поднесла к глазам в свете сальной свечи и нараспев прочла:

— «Безусловно! Спасибо за обращение в Небесную Службу Доставки! Хотя я в соответствии с правилами сообщества воздерживаюсь от рекомендаций вооружённого грабежа, ваш заказ уже сформирован и ожидает в Особом вагоне номер семь на разъезде Пинтадос. Внутри вы найдёте: первое, Руно Богов; второе, Красную жилу богатства; третье, Новое ледяное сердце для Богини Куды. Пожалуйста, оцените работу духов по шкале от одного до пяти!»

В шатре повисла густая тишина, нарушаемая лишь квохтаньем курицы под лавкой.

— От одного до пяти… — благоговейно прошептал Чино, крестясь поверх зеркального плаща. — Слышите, дядя Бето? Богиня чтит Закон Смиренных Чисел! Никаких тебе шестёрок и семёрок!

— Красная жила богатства, — тихо отозвался Эль Флако, и на его впалых, изъеденных солью щеках проступил лихорадочный румянец. — Рафинированная медь дона Эстебана! Катодные листы высшей пробы в седьмом вагоне на Пинтадос! Я же сердцем чуял, что они гонят металл под прикрытием праздника!

— Руно Богов — это шерсть викуньи, — добавил он чуть тише, а Бето кивнул, глядя на Чино.

— А что такое ледяное сердце, племянник? — громко спросил Бето. — Нам его тоже брать или ну его к лешему, вдруг оно тяжёлое, у меня поясница с четверга стреляет?

— Всё заберёте, «дядя», — твёрдо сказала донья Касильда, сворачивая соляную ленту в трубочку и пряча на груди между третьей и четвёртой кофтой. — После Выдёргивания всё пригодится. Так что сердце принесёте мне. Видите, как Куда мается в жаре? Это она для себя просит. Какую-нибудь холодную железку из старых времён. Принесёте сердце, я вам на следующий год такую удачу выбью, что сами в Комитете сидеть будете, в шерстяных штанах с начёсом.

Эль Флако надвинул шляпу, достал из кармана горсть сушёных кукурузных зёрен и бережно высыпал на край алтаря поверх вышитых инкских птиц:

— Передайте духам, донья Касильда, что мы ставим им твёрдую пятёрку. Сервис на высшем уровне. Пошли, мальчики. До разъезда Пинтадос три часа ходу по холодку, а нам ещё мулов распрягать и охрану вежливо связывать. Нехорошо заставлять заказ ждать.

— Я опоздаю на репетицию, — вздохнул Чино. — Она в девять, а уже восемь. Но я не могу не пойти, и грабить надо. Пойдём быстро — тогда хватит времени и туда, и сюда.

Они вышли из шатра в атакамскую ночь. Пустыня молчала громадно, полно, всеобъемлюще — как старик, который знает о скором конце и не торопится с речью. В этой тишине отчётливо слышалось всё, кроме собственных мыслей: скрипели камни, тонким, сухим, горячим шуршанием, словно стёртая бумага, отзывался песок под ногами, а ветер едва шевелился в пяти метрах над землёй, касаясь лишь волос тёплым, неуловимым дыханием.

Над головой звёзды казались дырами в потолке, сквозь которые просвечивал холодный, гладкий, бесконечный свет — будто вода, а не огонь. Здесь казалось, что стоит протянуть руку и коснёшься их. Каждая звезда носила имя: Сириус — пёс, сторожащий южный полюс; Магеллановы облака — видимое сверху море; Млечный путь — дорога душ, по которой идёт ветер Лайао, дующий лишь тогда, когда кому-то пора остыть и проснуться.

Запах ночи был тёплым, растительным, с горчинкой раздавленного листа полыни, смешанной с дымом костра с площади, пылью солончака и тонким, сладковатым, едва ванильным духом инжирных деревьев с ближайших ферм. В Атакаме запах инжира — запах обещания, запах дерева, которое помнит воду и редкий дождь, приходящий раз в триста дней, благодаря старому арыку.

Эль Флако шагал размашисто, но аккуратно, чтобы не глотать пыль; за ним в серебристом лунном свете, среди длинных, как ногти, теней от камней, шёл Чино, мечтая о восьмичасовом танце Дьяблада в пыли; замыкал шествие Бето с угасающим фонарём, пальцем перебирая холодный металл пистолета в кармане — как розарий, как талисман, как орех-чип, маленький божок, который всегда рядом.

А в пятнадцати километрах к востоку, на вершине холма из слюдяного сланца за двенадцатью дышащими инжирными деревьями — одно дышало медленно, как старик, другое часто, как ребёнок, третье с перебоями, словно заедающий насос, — лежал на крыше Лаутаро «Санто» Заузе.

Крыша была единственным местом, где время сбивалось с расписания восходов и закатов и текло снизу вверх, от земли к звёздам, принося в потоке чужие и забытые лица, как монеты в фонтан. На юго-востоке в ночи слегка дымился двухсотлетний вулкан Ликанкабур — тонким столбиком, словно только что затушенная спичка, хранящая свою форму.

Лаутаро смотрел на дым, думал о памяти гор и воды, о том, что помнит, как помнит и забывает, и вдруг уловил «присутствие» — тёплое, беззвучное, живущее в зазоре между Лаутаро и Заузе, между инженером, считающим капли, и поэтом, считающим звёзды.

Когда с низины потянуло запахом дыма и свежего инжира, Санто поднялся и пошёл ставить медный чайник на угли — гостей, даже если они ещё не знают, что идут пить инжирный самогон и встречать свою судьбу, полагается встречать горячим чаем.

Площадь горела зелёным огнём. Дьяблада кружились в пыли. Мулы топали в погребе. Богиня Куда печатала чеки. А в Атакаме шла ночь — гладкая, бесконечная, словно рулон соляной бумаги, на котором слова либо ещё не написаны, либо уже проступили там, где для кого-то давно наступило вчера.


Смотреть комментарии → Комментариев нет


Добавить комментарий

Имя обязательно

Нажимая на кнопку "Отправить", я соглашаюсь c политикой обработки персональных данных. Комментарий c активными интернет-ссылками (http / www) автоматически помечается как spam

РЕКОМЕНДУЕМ

22.11 / «Семь» на два государства: почему от корейско-японского триллера «Синяя дорога» невозможно оторваться?

21.11 / «Я открываю клетку с монстром без поводка» — сценарист «Таксиста» Пол Шрейдер о том, почему он пишет и снимает с помощью ИИ

20.11 / Любовь по расчету и крипто-апокалипсис: сериал «Альтруисты» препарирует самую громкую аферу века

19.11 / Апокриф от Rockstar, или Как я попал под велосипед в поисках американской мечты — обзор GTA VI

19.11 / Четыре сюжета и одни похороны: «Мэйхуа. Триптих 2.o» как грандиозная игра с мифами Борхеса

18.11 / Ограбление века ещё до нажатия кнопки: GTA VI собрала $1,5 миллиарда на одних предзаказах

17.11 / Гейши на изумрудной траве: самый красивый и беспощадный фильм о власти богатых

16.11 / Одно небо, разные границы — в Рыбинске покажут фильм иранского режиссёра

16.11 / Лабиринты небесного страха: «Аугсбургская книга чудес», багдадский кодекс и вечная жажда Апокалипсиса

16.11 / Причастие, экстази и плюшевые костюмы — сериал Netflix «Тело» скрестил «Дрянных девчонок» с оккультным хоррором

Политика конфиденциальности / GDPR

Карта сайта →

По вопросам информационного сотрудничества, размещения рекламы и публикации объявлений пишите на адрес: rybinskonline@gmail.com

Поддержать проект:
PayPal — paypal.me/takoekino
Tether Wallet — yuri76@tether.me
WebMoney — Z399334682366

18+ © Такое кино: Самое интересное о культуре, технологиях, бизнесе и политике