Маленькая лилия. Глава 12. Жуки

Школа выросла на пустоши, где раньше стояла их настоящая — Первая. Женская. Средняя.

От прежнего здания не осталось ничего, кроме оплавленного, раскрошившегося куска кирпичного фундамента, наполовину ушедшего в сухую серо-бурую почву, и въевшегося в саму землю запаха — жжёной извести, горелого цемента и какого-то глухого, древнего тлена. Юрико чувствовала этот запах каждый раз, когда ставила босую ногу на обожжённый пятачок земли. Это был запах памяти, вещественный след того, что когда-то именовалось стенами, партами и классными досками. Прикосновение к этому месту заставляло её сердце сжиматься так же, как ноет старый, глубокий ушиб перед переменой погоды.

Американские солдаты помогли натянуть здесь огромный брезентовый тент цвета хаки, укрепив его на толстых бамбуковых жердях. Тент был старым, потрёпанным, насквозь пропитанным машинным маслом, бензином и тем резким, горьковатым армейским составом, который въедается в ткань на годы и не выветривается ни одним океанским штормом. Днём под брезентом стоял удушливый, густой зной, пахнущий раскалённой парусиной и горячей пылью, но в дождливые дни эта грубая кровля защищала, а по ночам удерживала скудное тепло костра. Для деревни этот тент стал символом: крыша — это всё. Крыша — это школа. Крыша — это право на будущее.

Под тентом, на циновках, которые Кохэку сплела из дикого речного тростника, сидели дети.

Их было уже не тридцать, а почти пятьдесят. Они собирались со всех концов разрушенной округи — не только из Мавасиасато, но и из соседних деревень: Нисихары, Яэсе. Чумазые, босые, с оцарапанными коленями, в безразмерных рубахах из мешковины, они бережно зажимали в кулаках обломки древесного угля вместо карандашей. Они приходили на рассвете и оставались до сумерек. Юрико и Мико стояли перед ними, превращая хаос выжженного, разорванного войной острова в стройные, понятные ряды цифр и слогов.

Математика была спасительно честной и прямой. В ней не существовало полутонов и приказов штаба.

— Три пулемётные гильзы, — говорила Мико, держа на ладони тускло блестящие латунные цилиндры, найденные Хинатой у дороги. — И ещё две пулемётные гильзы. Сколько будет вместе?

— Пять! — слаженно выдыхал детский хор.

— Хорошо. А если из десяти гильз четыре заберут американцы, сколько останется?

— Шесть!

— Хината, не грызи гильзу.

— Я не грызу! Я проверяю, настоящая ли!

Под тентом раздавался звонкий детский хохот, топот босых ног и сухой, ритмичный шорох пятидесяти кусков угля по серому заокеанскому картону. Этот звук напоминал Юрико шелест первого, долгожданного осеннего дождя.

Грамматика возвращала изувеченным словам их первоначальный, мирный смысл. Вода. Дом. Рис. Солнце. Мать. Это были слова, которые война до краёв наполнила кровью, гарью и пещерным страхом. Вода, в которой тонули; дом, который сгорел дотла; рис, которого не было месяцами; солнце, которое безжалостно выжигало раненых на дорогах. Теперь дети бережно выводили иероглифы углём на картоне, словно заново отмывали эти понятия от налипшего пепла и хлорки. Обыденная нормальность возвращалась через кончики детских пальцев. Юрико чувствовала, как в этом нелепом, абсурдном превращении военной пустоши в класс рождается маленький, но самый важный смысл её нынешней жизни — тот самый якорь, который удерживал её здесь и сейчас.

Брат Юрико, Сома, приходил к школе каждый день после полудня.

Утром он работал дома. Его деревянный протез, стянутый тёмным железным кольцом, глухо и мерно вбивался во влажную землю огорода: тук… тук… тук. Кохэку, стоявшая на пороге, часто замирала, слушая этот тяжёлый шаг. На грядках сладкого батата Сома оставлял глубокие круглые лунки рядом со следами босых ног матери. Он пропалывал землю, чинил прохудившуюся жестяную крышу их лачуги, таскал воду из колодца. Он делал всё молча, с той скупой, суровой сосредоточенностью, которая свойственна людям, разучившимся говорить о своей боли. Боль уходила в его руки, в напряжённую спину, в движения. От него пахло свежей кедровой стружкой, дешёвым табаком и плотным, осязаемым молчанием. Это молчание имело свой древесный, сырой запах — как запах доски, которую долго пилили, но так и не обработали, оставив края грубыми и незащищёнными.

После полудня Сома появлялся у школьного тента. Он приносил с собой топор, пилу и молоток, раскладывал их на мешковине и принимался колотить скамейки и столы из распиленных снарядных ящиков. Его движения были точными, скупыми и пугающе механическими.

Сома чувствовал себя неприкаянным призраком, которому по трагической ошибке вернули плотное, тяжёлое тело. Он был единственным взрослым мужчиной с деревянной ногой в этом хрупком мире женщин и детей. Иногда, сидя на перевёрнутом ящике из-под патронов и вытирая пот со лба грязным рукавом рубахи, он подолгу, неотрывно смотрел на сестру.

Он видел, как Юрико стоит перед детьми, и замечал то, что оставалось скрытым от других. Взгляд Юрико часто скользил мимо самодельной доски и картона — к Мико. Сома видел, как этот взгляд задерживается на тонких, испачканных углём пальцах подруги, на её коротко остриженных волосах, на прямой, почти каменной спине, на том, как бледный свет брезента ложится на её скулу. В этом долгом, тихом созерцании брат читал абсолютную, звенящую привязанность, превосходившую обычную дружбу. Это был взгляд выжившего, который посреди бурлящего, разрушенного океана нашёл свой единственный, нерушимый якорь — одного конкретного человека, ради которого стоит продолжать дышать.

Сома замечал это, молча брал в рот очередной гвоздь, поднимал молоток и продолжал колотить доски. Он ничего не спрашивал. Он знал, что война переплавила и превратила в золу все прежние законы и приличия, оставив людям только право цепляться друг за друга. Каждая сбитая им скамейка была его немым способом сказать: «Я здесь. Я вижу. Я принимаю».

Когда же соседи или сами девочки пытались расспросить его о Филиппинах, о Маниле или о том, как именно он потерял ногу, Сома мгновенно замыкался в себе. Его лицо каменело, превращаясь в непроницаемую маску, а взгляд уходил сквозь собеседника, упираясь в горизонт, где блёклое небо сливалось с океаном. Губы сжимались в тонкую белую линию. Филиппины были запертой, замурованной комнатой в его голове, а ключ от неё он давно выбросил на самое глубокое дно.

Октябрьский ветер шумно перебирал тяжёлые края брезента, когда в школу пришли двое.

Юрико стояла спиной к входу, выводя углём иероглиф «гора». Рука плавно вела три вертикальные линии, когда воздух за её спиной изменился. Плотность пространства дрогнула, словно между лопатками пробежала тонкая струйка ледяной воды. Она обернулась.

У входа в тент стояли две девушки. Юрико узнала их не сразу. Их лица осунулись до костяных линий, кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок, а волосы были обрезаны неровными, рваными клоками — словно их кромсали осколками стекла или тупым ножом. Но на обеих были надеты выцветшие, покрытые грубой штопкой остатки школьных хакама. Ткань, которую Юрико знала до последнего узелка.

Сэйко и Усаги. Выжившие ученицы из отряда Химэюри.

Они подошли тихо, босые ноги почти не оставляли следов на сухой пыли. Юрико поспешно передала кусок угля старшей ученице, кивнула Мико, и они вчетвером отошли в сторону, под глубокую тень раскидистого, наполовину обгоревшего баньяна. Ствол дерева был чудовищным — в три обхвата, с чёрной, потрескавшейся корой, из расщелин которой сочился густой, тягучий белый сок, похожий на молоко. Под баньяном пахло гниющей древесиной, мхом и тем специфическим, тревожным тленом, который исходит от выживших после пожара деревьев.

От самих девушек пахло сыростью и долгим, невыветриваемым страхом. Это был знакомый Юрико до боли запах пещер — кислый, с привкусом хлорной извести, застоявшейся подпочвенной воды и человеческого отчаяния.

— Мы узнали, что вы здесь, — тихо начала Усаги, не поднимая глаз и нервно закручивая край своей кофты в тугую спираль. Пальцы её дрожали, ногти были обкусаны до мяса. — Вы открыли школу. Это… это хорошо.

Слово «хорошо» повисло в вязком воздухе неловким, чужим предметом. Сэйко испуганно косилась в сторону Сомы, чей протез с глухим стуком упирался в землю, пока он ровнял очередную доску. Мико молча сложила руки на груди, её сканирующий, медицинский взгляд мгновенно выхватил суть их визита: эти двое пришли сюда не ради школы и не ради простых расспросов.

— Что случилось? — ровно, без эмоций спросила Мико.

Сэйко громко, судорожно сглотнула, словно слово застряло у неё в горле. Её пальцы впились в ткань кофты так сильно, что побелели костяшки.

— Учитель, — выдохнула она, и это короткое слово упало на красную глину тяжёлым, ледяным камнем. — Минато Кобаяси. Он вернулся.

Юрико показалось, что из-под её ног ушла опора. От затылка до копчика пробежала сухая электрическая волна, сковавшая мышцы. Пещера Ихамигама. Тяжёлая, прохладная керамическая граната в ладони. Запах карболки, гниющего мяса. Безумный, лихорадочный блеск круглых очков в тусклом свете керосиновой лампы. Голос, кричащий: «Вы — дочери Императора! Вы должны умереть с честью!»

— Мы знаем, что он жив, — голос Мико оставался внешне спокойным, но Юрико видела, как плотно сжались её челюсти, а на скуле заходила упрямая жилка. — Нам сообщили из Красного Креста ещё в лагере. Он был в госпитале, раненый.

— Он больше не в госпитале, — покачала головной Усаги, и в её тёмных глазах отразилась липкая, непроходящая, чисто детская паника. — Его выписали. И он живёт совсем близко. В деревне за холмом, у своей сестры — той, что вышла замуж за фермера из Нагато. Мы видели его вчера у колодца.

Белые капли сока баньяна медленно, тяжело падали на землю у их ног, оставляя на бурой земле круглые отметины, похожие на бледные слепые звёзды.

— Он сильно опирается на палку, — торопливо, срываясь, продолжала Усаги, словно спешила избавиться от этой информации, как от яда. — У него ужасные шрамы на лице. Один огромный — от самого лба через всю правую щёку до подбородка. И левая рука… она совсем не двигается, он носит её на перевязи из грязного полотна. Но это точно он. Мы узнали его по очкам. Он всё ещё носит те самые круглые очки. Только одно стекло… оно треснуло крест-накрест.

Круглые очки. Треснутое стекло. Девушки замолчали. Рассказав это, они словно переложили неподъёмный, удушливый груз на плечи Юрико и Мико и теперь испуганно ждали их реакции. Но ответа не было. В этом молчании висели все непроизнесённые вопросы: что теперь делать? Как жить рядом с человеком, который отправил их на смерть, а сам выжил, спасённый американскими врачами? Можно ли это простить?

— Спасибо, — сухо оборвала тишину Мико. Без осуждения, без эмоций. Просто зафиксировала факт.

Поговорив ещё немного о незначительных вещах — о выдаче пайкового риса и о новом колодце на севере, — Сэйко и Усаги ушли. Они растворились в вечернем мареве так же тихо и незаметно, как появились, оставив после себя лишь слабый, кислый запах этого пещерного страха.

Юрико и Мико возвращались домой в густых, синих сумерках.

Они шли молча, плечо к плечу, босыми ногами по остывающей глине, которая ещё хранила дневной жар. Воздух наполнялся дымом от соседских очагов — мирным, серым дымом варящегося батата. Остров словно делал медленный, мучительный выдох после долгого вдоха. Мико шла с непроницаемым лицом, и Юрико знала: её подруга сейчас мысленно чертит линии, выстраивает план, решает, что делать с этой новостью. Юрико не торопила её. Она ждала, пока Мико заговорит сама, когда её внутренний план будет окончательно готов.

Дом встретил их мягким, подрагивающим светом керосиновой лампы. Фанерные стены, собранные из американских ящиков, тихо поскрипывали на ветру, напоминая шуршание старой бумажной ширмы. Кохэку стояла у стола, её широкие, мозолистые руки ловко перебирали влажные клубни батата.

— А где Хината? — Юрико сразу бросила взгляд на пустой, тёмный угол, где лежал матрас из-под сахарных мешков. Когда мальчика не было дома, мир казался надломанным.

Кохэку вытерла ладони о холщовый передник и кивнула в сторону темноты за порогом.

— Куда-то убежал, — спокойно ответила мать. — Ещё до того, как солнце село.

— Он хоть поел после занятий? — нахмурилась Мико, заглядывая в жестяной котелок.

— Поел немного, пару ложек. Потом покопался в своём мешке, взял несколько армейских галет и исчез. Я кричала ему, просила не ходить близко к лесу, но нашего штурмана разве удержишь? Он как ветер.

Юрико шагнула к порогу и вгляделась в чернеющие джунгли. Лес дышал своей огромной, глухой, шуршащей жизнью, тикал миллионами насекомых. Мальчик, выросший в чаще, снова ушёл туда, где чувствовал себя хозяином. Тревоги не было — Хината знал эти заросли лучше любого картографа. Он вернётся. Он всегда возвращался.

— Ешьте, — тихо сказала Кохэку, выставляя на стол дымящийся батат. — Потом поговорим.

Они ели в полном молчании. Жевать и глотать горячую, пахнущую землёй пищу означало утверждать своё присутствие в этом мире. Это была простая, осязаемая грань нормальности: стол, мать, лампа, еда. Юрико чувствовала, как с каждым глотком удушливое оцепенение, принесённое вестью о Кобаяси, немного отступает.

Ночью влажный океанский ветер внезапно сменился иссушающим, плотным жаром.

Юрико лежала на циновке между Мико и Хинатой, который вернулся так же незаметно, как возвращается дикая кошка, принеся на своей одежде запах примятой мокрой травы и лесных ягод. Юрико лежала с закрытыми глазами, но сон не шёл. Её тело словно предчувствовало резкое падение давления перед тайфуном. Два бледных шрама на её левой ладони, давно похожие на зажившие лепестки белой лилии, вдруг налились свинцовой, ноющей тяжестью. Они пульсировали в такт какому-то чужому, древнему, яростному сердцу.

Тамар вернулась мгновенно, без предупреждения.

Пространство изменилось с одним глубоким вздохом. Юрико больше не чувствовала фанерных стен — её сознание оказалось заперто в чужом, высоком, пересушенном зноем теле. В горле осел горький, порошкообразный привкус старой соли и выжженной кости, от которого мгновенно потрескались губы.

Она стояла на самом краю гигантского, отвесного обрыва. Камень под её босыми ногами был раскалён добела, от него исходил сухой, минеральный жар. Воздух вокруг был жёлтым, мутным от поднятой пыли, а солнце над головой казалось огромным медным диском, пахнущим казнью и раскалённым железом. Внизу под скалой зияла мёртвая, голая серая долина, в которой не было ни единой травинки.

И в этой долине копошились жуки.

Они вернулись. Их были тысячи, десятки тысяч — бронзовых, безликих, ослепительно сверкающих под безжалостными лучами. Юрико видела их глазами Тамар и задыхалась от ужаса перед их пугающей, механической, нечеловеческой правильностью. Они не кричали, не суетились. Они двигались как элементы единого колоссального механизма, образуя безупречные линии и плотные квадраты. Щит к щиту, чешуя к чешуе — они казались сплошным хитиновым панцирем гигантской многоножки, перемалывающей известняк.

Жуки строили. В серой долине рос чудовищный, неестественный каменный язык. Они таскали огромные брёвна, мешки с землёй, щебень и валуны, насыпая гигантскую эстакаду. Насыпь медленно, неумолимо, — как ползёт вода, как ползёт лава, как ползёт время, — день за днём поднималась вверх, вгрызаясь в бок их неприступной скалы. Стук дерева, железный лязг и глухой, утробный гул миллионов ног сливались в один вибрирующий гул, от которого камень под ногами Тамар мелко и непрерывно дрожал.

Жуки не торопились. Они знали, что время принадлежит им. Они строили дорогу к небу, чтобы подняться на вершину и сожрать всех, кто там укрылся. Спасения не было.

Внезапно жёлтое небо над долиной с сухим треском раскололось по невидимому шву. Сквозь эту трещину хлынул неестественный, слепящий белый свет — острый, кристаллический свет. В вышине зависли два пульсирующих, звенящих белых огня. От их нечеловеческого сияния тени на скале упали в обратную сторону, а шрамы-полумесяцы на ладони обожгло малиновым, багровым огнём. Жуки внизу на мгновение замерли, как заклинившие шестерёнки, но затем с новой силой возобновили свой костяной скрежет.

Этот железный лязг поднимался всё выше, заполняя уши, выдавливая воздух из лёгких. Он странным, жутким образом сливался в сознании Юрико со вчерашними словами Усаги: «Он опирается на палку, у него шрамы на лице, но это он». Прошлое строило свою насыпь. Имя Кобаяси росло, как эта каменная эстакада.

Тамар в ужасе повернулась и побежала вглубь крепости, к отцу, крича о надвигающемся конце, но её крик был полностью поглощён глухим, утробным рокотом тысяч идущих внизу ног.

Резкий, пронзительный крик ночной птицы разорвал морок, словно сорвал присохший бинт с открытой раны.

Юрико открыла глаза.

Бледный, жемчужный утренний свет едва пробивался сквозь щели фанерных стен. В комнате пахло остывшей золой, сыростью и варёным бататом. Рядом глубоко и ровно дышала Мико. Чуть поодаль, свернувшись калачиком на сахарных мешках, спал Хината — он вернулся под утро, принеся с собой запах влажной травы.

Юрико села на циновке. Её тело было мокрым от холодного, липкого пота, пахнущего железом. Лязг бронзовых жуков всё ещё отдавался в её ушах, смешиваясь с реальностью. Насыпь из прошлого продолжала расти. Юрико посмотрела на свою левую ладонь: полумесяцы медленно гасли, превращаясь в бледные отметины. В этот момент к ней пришло абсолютное, кристально чистое знание. Прошлое не уйдёт само. Оно строит дорогу. И если сидеть на вершине своей фанерной лачуги и просто ждать, это прошлое поднимется, перешагнёт через порог и сожрёт их заживо. Их единственная возможность спастись — встретить его лицом к лицу.

Оцепенение ночи исчезло. Страх уступил место глухому, твёрдому решению.

Мико зашевелилась, открыла свои ясные, тёмные глаза и вопросительно посмотрела на подругу. Утренний свет мягко обрисовал её спокойное лицо.

— Мы сходим к нему, — тихо произнесла Юрико. Но так твёрдо, что звук её голоса заставил пространство дома замереть.

Мико медленно приподнялась на локте, привычным жестом смахивая короткую прядь волос со лба. Она всматривалась в лицо подруги долго и внимательно. В её взгляде не было ни тени сомнения или страха — только мгновенное, безусловное согласие. Её тело, её собственная память о пещерном аду помнили то же самое.

— К кому? — спросила Мико. Ей нужно было, чтобы это имя произнесли вслух, здесь, в их утреннем доме, чтобы кошмар окончательно обрёл плоть и превратился в цель.

Юрико опустила руку на циновку и уверенно произнесла:

— К учителю. К сэнсэю Кобаяси.

← Пролог
Глава 13. Вкус травы →