Маленькая лилия. Глава 11. Дом

Октябрь пришёл в разрушенную деревню Мавасиасато не с обрывков лагерных календарей, а с изменением самого вещества жизни.

Небо потеряло свою тяжёлую, удушливую тропическую плотность, выцвело до прозрачной, хрустальной синевы, и сухой, пряной ветер с океана начал приносить запахи не гари, а йода, прелых водорослей и остывающего песка. Солнце, ещё недавно давившее на остров раскалённой подушкой, теперь грело ровно и бережно, словно стараясь загладить вину за все прожжённые летние месяцы.

Деревня не стояла. Она ползла. Медленно, упрямо, как растут кораллы на месте мёртвого известняка: миллиметр за миллиметром, веточка за веточкой. Из гофрированного железа, выброшенных американских палаточных полотнищ, обломков фанеры и досок от снарядных ящиков жители строили лачуги, которые не имели ничего общего с прежними домами — с их прочной каменной кладкой, тяжёлой черепицей и резными наличниками. Новые жилища были кривыми, покосившимися, нелепыми: с дверями из перевёрнутых школьных парт и крышами из листов жести, которые гудели и дребезжали при каждом порыве ветра, словно нестройный оркестр. Но в каждом из них вечерами зажигался робкий керосиновый огонёк, и от этих дрожащих точек света темнеющая равнина казалась обитаемой.

Накаямы строили свой угол вчетвером. Кохэку — мать Юрико — была главным архитектором, хотя она не знала этого слова и называла себя просто «той, кто указывает, куда класть доски». Юрико и Мико подчинялись ей с молчаливой, абсолютной покорностью, которая свойственна людям, обрётшим заново то, что они считали потерянным навсегда. Кохэку знала толк в дереве: до войны она плела корзины для рыбаков и умела отличить сухую, готовую к работе доску от сырой, подгнивающей, просто проведя по ней ладонью. Руки у неё были широкие, с толстыми пальцами и короткими, аккуратно остриженными ногтями. Когда Юрико смотрела на эти руки, в ней просыпалось забытое, плотное чувство безопасности: мама рядом.

Фундаментом дома послужила уцелевшая каменная кладка прежнего дома Накаям. Американские бульдозеры прошлись по деревне тщательно, но этот невысокий контур из бурого окинавского известняка упрямо торчал из земли, как рёбра древнего вымершего животного. Кохэку обошла его, постучала костяшками пальцев по камню и тихо произнесла: «Живой. Ещё подержит».

Хината работал наравне со взрослыми. Шестилетний мальчик таскал обломки камней, подавал гвозди, придерживал фанерные щиты, когда их примеряли к стойкам, — и делал всё это с таким серьёзным, сосредоточенным усердием, словно от его работы зависел исход великой битвы. Его ладони к концу дня были покрыты мелкими занозами и белыми водянистыми мозолями, но он не жаловался. Он просто стискивал зубы и нёс. Однажды, когда рухнула плохо укреплённая стена из фанерных щитов и Юрико от неожиданности села в грязь, Хината подбежал к ней, принялся отряхивать ей колени и сказал с абсолютной строгостью: «Ничего. Перестроим. Я же сильный, ты помнишь?»

Мико была инженером. Её медицинская точность, привычка к аккуратности посреди хаоса теперь пригодились в полной мере. Она чертила на земле палкой план: где будет дверь, где окно, где угол, в котором Хината будет спать. Её линии были прямыми и уверенными. Она размечала пространство так же, как когда-то накладывала швы на обтрёпанную школьную форму — стежок за стежком, доска за доской.

К ним, как и обещала Кохэку, постепенно тянулись соседи. Старик Кэндзи, который до войны был бондарем и теперь ходил с тростью из обгоревшего баньяна, приходил каждое утро. Он молча, не спрашивая разрешения, принимался точить сваи своим старым, чудом уцелевшим тесаком. Его руки помнили дерево лучше, чем он сам: они двигались ровно, вырезая идеально гладкие шипы, и от стружки, падавшей на красную землю, пахло свежим кедром и смолой. Кэндзи ничего не говорил. Он просто работал, возвращая себе привычное ремесло.

Молодая вдова Сатико, у которой осталось трое детей, приносила каждые два дня жестяной котелок горячего риса, сваренного на опилках и сушёных водорослях. Как при этом, она ухитрялась кормить ещё и своих детей — никто не знал. И никто не спрашивал. Она просто ставила котелок у порога, кивала и уходила, не дожидаясь благодарности. Кохэку в ответ относила ей мешок бататовых клубней из их первых запасов. Эти молчаливые обмены стали языком, на котором деревня разговаривала сама с собой: мы живы, мы здесь, мы делимся тем, что есть.

Огород появился даже раньше стен. Кохэку сказала: «Стены подождут. Батат — нет». И они вчетвером на рассвете принимались копать землю — ту самую, пропаханную гусеницами «Шерманов» и политую кровью. Глина сверху была тяжёлой, жирной, ржавой на вид, от неё исходил резкий металлический запах. Но под верхним, изрытым слоем скрывалась настоящая, живая окинавская почва: тёмная, рассыпчатая, с вкраплениями белого кораллового песка. Кохэку набрала горсть этой земли, поднесла к лицу, глубоко вдохнула и впервые за всё время улыбнулась.

— Живая, — сказала она. — Будет рожать.

И земля родила. Бататовые черенки, добытые у соседей и воткнутые в грядки с детской наивной верой, принялись удивительно быстро. К концу третьей недели из красной глины полезли сочные, ярко-зелёные побеги. Жизнь не спрашивала разрешения у генералов, она просто делала свою работу.

Но в Мавасиасато, как и везде на Окинаве, жила тихая, молчаливая тень, которая не произносилась вслух, но ощущалась кожей.

Косые взгляды.

Юрико замечала их по утрам, когда несла воду от колодца. Женщины из соседних дворов — те самые, что делились досками, — иногда замирали и переглядывались, когда думали, что девушки их не видят. В этих взглядах не было открытой злости. В них было глухое, тяжёлое женское непонимание. Весь остров знал, что ученицы отряда Химэюри должны были умереть в пещерах на юге. Таков был приказ, таков был долг чести — гаман, ти-да, возведённый в абсолют. Но Юрико и Мико не умерли. Они вернулись. Они ходили по пустырю, строили дом из чужих досок, брали у американцев бумагу и шоколад, ели их пайки и вели себя так, словно имели право на будущее.

Иногда, казалось, Юрико слышала этот шёпот у колодца. Тихий, шелестящий, как сухая трава по камням: «Они сбежали… Хорошие девочки не возвращаются из тех пещер…» Этот шёпот не был направлен против них лично — он исходил из общего котла окинавского горя, где каждая потеря нуждалась в объяснении. Но Юрико чувствовала его между лопаток. Это чувство было знакомым, как ноющая боль в заживающей кости.

Мико замечала эти взгляды тоже, но реагировала иначе. Она не опускала головы и не прятала глаз. Она выпрямляла спину, поднимала подбородок и шла дальше — ровно, спокойно, с той безупречной выправкой, которая теперь служила ей щитом. Её лицо оставалось каменным, непроницаемым. Но Юрико знала, какова цена этого спокойствия.

Однажды, когда они с Мико копали траншею под водосток, мимо прошла старая Ота-сан, потерявшая на войне всех сыновей. Она остановилась, оперлась на палку и долго, не моргая, смотрела на них своими выцветшими глазами. Потом произнесла в пространство:

— Порядочные ученицы остались в пещерах Мабуни.

И пошла дальше. Тихо, спокойно. Как человек, сообщивший непреложный факт погоды.

Мико даже не шелохнулась. Её лопата входила в землю с прежним сухим, чётким ударом — методично, метр за метром. Юрико смотрела на её прямую спину и понимала: Мико сейчас зарывает в эту землю чужие слова. Глубоко. Навсегда.

— Ничего, — тихо сказала Мико, не оборачиваясь, когда шаги старухи стихли. — Пусть говорят. У них свои мертвецы. У нас — свои живые.

Они назвали свой дом «Тиди-но я» — дом из бумаги, потому что его фанерные стены были тонкими, и в ветреные ночи он весь шуршал и вздрагивал. Но он держался. Изнутри пахло свежей стружкой, керосином и варёным бататом. Кохэку повесила над дверью маленький оберег из ракушек, Мико развесила на верёвке старые школьные тетради вместо занавесок, а Хината устроил себе спальное место в углу, застелив его чистыми американскими мешками из-под сахара. Он засыпал там мгновенно, как засыпают дети, которые больше не ждут бомбёжки.

А вечером произошло сразу три вещи.

Первая: приехал Рен Кимура.

Его зелёный армейский «Виллис» подкатил к дому на закате, когда солнце уже лежало на горизонте тяжёлой медной монетой, окрашивая сухую землю в цвет тёмного мёда. Машина пахла бензином, горячей резиной и машинным маслом. Рен вышел, как всегда, в свежей форме, но без каски. В его движениях было что-то праздничное — он нёс в руках свёрток, обёрнутый в американскую военную газету Stars and Stripes.

— Добрый вечер, — сказал он, и его голос звучал мягче обычного. — Я привёз кое-что для вас.

Он бережно развернул бумагу на приборной панели джипа. Внутри лежали три вещи.

Первой была небольшая стопка плотной белой бумаги. Настоящей, чистой, пахнущей фабрикой и хвоей. Юрико провела пальцами по верхнему листу, чувствуя его гладкую текстуру, и у неё перехватило горло. В этом белом прямоугольнике крылось больше мирной жизни, чем во всей их лачуге. Вторым предметом была коробочка цветных карандашей — двенадцать штук в яркой упаковке с нарисованными цветами. Их нетронутые, острые грифели слабо поблёскивали. Юрико не держала в руках цветных карандашей с весны сорок четвёртого года.

Но третьим был инструмент. Настоящий сансин.

Не жестяная консервная банка с куском полевого кабеля, которую они оставили детям в лагере, а тяжёлый, округлый, созданный мастером инструмент. Его корпус был обтянут змеиной кожей, кожей хабу, тугой и прохладной на ощупь, а гриф из тёмного дерева блестел отполированным лаком, храня тепло чужих рук. Три тонкие струны были натянуты идеально. На корпусе виднелись мелкие царапины и едва заметная трещина у основания, но он был живым.

— Где вы его взяли? — Юрико подняла на Рена глаза, влажные от удивления.

— Инженерный батальон разбирал завалы богатого дома на юге Сюри, — Рен растерянно улыбнулся. — Он лежал в деревянном футляре под обломками крыши. Почти не пострадал. Я сразу подумал о вас. О вашей музыке.

Юрико посмотрела на инструмент:

— Мы можем отправить его в Симабуку. Детям. Мы ведь обещали им…

— Лагерь Симабуку расформировывают, — мягко перебил её Рен. — Людей уже развозят по распределительным пунктам ближе к их родным местам. За детей не волнуйтесь, ими занимаются гражданские власти. Я приехал сказать другое. Миссис Санчес из администрации просила передать: вы можете открыть школу прямо здесь. В Мавасиасато.

Воздух между ними, казалось, зазвенел от этих слов.

— Военная администрация поможет, — продолжал Рен, глядя на притихших девушек. — На следующей неделе вам привезут большой брезентовый тент для занятий. С карандашами пока туго, но скоро на остров доставят новые учебники. На настоящем японском языке, без военной пропаганды. И ещё одно: если вы возьметесь за обучение детей, вам и вашим ученикам будут официально выделять армейские пайки. Сухое молоко, консервы, галеты. Вы больше не будете голодать.

Рен замолчал. Он достал из кармана небольшую плитку шоколада в фольге и протянул её Хинате, который стоял рядом, не сводя глаз с блестящего грифа сансина. Мальчик схватил шоколад, но вместо того, чтобы тут же впиться в него зубами, сначала аккуратно разломил плитку на части и протянул кусочки Юрико, Мико и Кохэку. Только после этого он положил свой кусочек в рот, зажмурившись от удовольствия.

Юрико повернулась к Мико. Им не нужны были долгие обсуждения. Они вспомнили свои угольные буквы на обрубке фанеры посреди лагерной палатки, вспомнили десятки пар детских глаз, смотревших на них из темноты. И они вспомнили косые взгляды соседей у колодца. Юрико поняла: школа — это их единственный способ ответить всей деревне. Единственный способ доказать своё право на жизнь — это начать собирать её из обломков для этих детей.

— Мы согласны, — сказала Мико. Глухой, спокойный звук её голоса словно закрепил это решение в рыжей окинавской земле.

Рен уехал, когда солнце окончательно зашло, оставив на небе длинную полосу остывающего золота. Джип скрылся за холмом, подняв тучу пыли, которая ещё долго висела в вечернем воздухе.

Вторая вещь, произошедшая тем вечером, была тихой.

Они не стали зажигать лампу сразу. Некоторое время они просто сидели на пороге и смотрели, как небо меняет цвет.

Потом, Кохэку все же зажгла керосиновую лампу под навесом.

Она сидела за грубо сколоченным столом, положив свою широкую, тёплую руку поверх маленькой ладошки Хинаты. На столе лежал чистый лист белой бумаги. Они рисовали. Грифель скользил по бумаге с приятным, сухим шуршанием. Пахло керосиновым угаром, свежей глиной стен и влажной ночной травой. Кохэку не учила мальчика, она просто выводила коричневым карандашом простые контуры: дом, дерево, солнце. Хината смотрел, прикусив губу от усердия, и повторял линии. Кохэку позволяла ему ошибаться, зная, что любая неровная линия — это тоже часть дороги.

— Это что такое? — спросила Кохэку, указав на неровный треугольник в углу листа.

— Горы, — ответил мальчик, не поднимая глаз. — Там, где осталась мама.

Кохэку ничего не сказала. Она просто положила ладонь на его вихрастую макушку и мягко погладила. Один раз. Хината не отстранился, он лишь крепче сжал карандаш, и его горы обросли мелкими зелёными штрихами деревьев.

Третья вещь случилась, когда Мико взяла новый сансин.

Она села на низкую каменную стенку прежнего фундамента и перебрала струны. Звук был совершенно иным. Не жестяным, не дребезжащим, а глубоким, округлым и тёплым. Каждая нота вытекала из деревянного корпуса и зависала в прохладном воздухе, растворяясь в запахе дыма. Мико заиграла старую крестьянскую песню «Тинсагэну хана» — песню о цветах бальзамина, которыми красят ногти, и о словах родителей, которые откладываются в сердце. Эту мелодию ей когда-то напевала бабушка.

В этой музыке не было слов, но в ней была вся их память. Хината перестал рисовать, подошёл к Мико и прислонился к её колену, слушая с открытым ртом испачканным армейским шоколадом. Юрико стояла в дверном проёме, глядя на них: на мать, на подругу, на мальчика. На их хрупкий мир, построенный из фанеры и пепла.

И именно тогда музыка оборвалась.

Мико резко замерла, прижав ладонь к струнам. С тропинки, ведущей от главной дороги, донёсся звук.

Шаг. Скрип. Глухой, тяжёлый удар по утрамбованной земле. Шаг. Скрип. Удар.

Ритм был нарушенным, неровным. Кто-то шёл к их освещённому дверному проёму с огромным усилием. Юрико медленно выпрямилась. Кохэку выронила карандаш, и он с сухим стуком покатился по столу.

Из тутовой темноты в жёлтый круг света от лампы шагнул человек.

Он был невероятно худым, измождённым до костей. На нём висела мешковатая, лишённая знаков различия японская военная рубаха и выцветшие брюки, от которых слабо пахло карболкой, застарелым потом и морской солью. Лицо его заросло жёсткой щетиной, а глаза казались огромными тёмными провалами на бледном лице. Он тяжело опирался на толстую бамбуковую трость.

Юрико посмотрела вниз. Из-под левой штанины виднелся обычный солдатский ботинок, покрытый слоем пыли. А из-под правой штанины в землю упирался грубо выструганный, стянутый железным кольцом деревянный конус протеза.

Он пришёл. Сам. Никто не привёз его на грузовике, никто не доставил на носилках. Он прошёл эти километры от побережья на своих двух ногах, одна из которых была из дерева. Он не стал ждать санитарных транспортов в порту Нахи, а просто пошёл пешком — тридцать километров по разбитым дорогам, через поля, заваленные ржавым железом, мимо пустых пепелищ — обратно в Мавасиасато.

— Сома, — выдохнула Кохэку. Это был не крик, а тихий выдох, с которым из её груди вырвалась вся боль последних месяцев.

Брат поднял голову. Его потрескавшиеся губы дрогнули, попытались сложиться в извиняющуюся улыбку, но замерли. Он осмотрел кривой фасад их нового дома, Хинату с листом бумаги, Мико с затихшим сансином и, наконец, остановил взгляд на Юрико.

— Я немного задержался, — сказал Сома. Его голос скрипел, как пересохший бамбук на ветру. — Надеюсь, вы оставили мне немного риса.

Юрико сорвалась с места. Она добежала до него в два шага, вцепилась в жёсткую ткань его рубахи и уткнулась лбом в грудь. Сома стоял неподвижно, как каменное изваяние, и его широкая ладонь легла ей на голову. Деревянный протез, стёсанный рукой госпитального мастера в Маниле, пах дешёвым лаком и свежей стружкой. Этот запах смешивался с родным теплом его тела, и Юрико только крепче сжимала пальцы на его спине.

— Ты пришёл… Ты дошёл, Сома, — шептала она.

— Дошёл, — повторил он тихо. — Протез к концу пути натёр кожу до крови. Но я обещал, что вернусь.

Мико подошла чуть позже. Она не стала плакать или бросаться на шею. Она просто протянула Соме руку и крепко, по-мужски пожала его ладонь. В этом коротком жесте было всё: признание его силы и молчаливое «добро пожаловать назад». Сома кивнул ей, а затем перевёл взгляд на маленького мальчика, который всё ещё прятался за спиной Мико.

— А это кто? — спросил он, кивнув на Хинату.

— Это Хината, — ответила Юрико, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Он наш. Он останется с нами.

Сома долго смотрел на ребёнка. Хината осторожно выглянул из-за юбки Мико и уставился на высокого, худого человека с бамбуковой палкой. Их глаза встретились: огромные, круглые детские глаза и усталые, обведённые тёмными кругами глаза солдата. Сома медленно, с трудом опустился на одно колено — на здоровое, левое колено — и оказался с мальчиком на одном уровне.

— Привет, — сказал Сома. — Я Сома. Старший брат Юрико. А ты кто?

— Я Хината… из леса…

— А я, из Манилы. Это очень далеко… Значит, мы оба вернулись издалека.

Мальчик протянул свою маленькую, испачканную карандашным грифелем руку и крепко пожал ладонь Сомы. В этом детском жесте не было церемоний. Это было мгновенное решение: ты свой.

Кохэку наконец поднялась из-за стола. Она подошла к сыну, взяла его лицо в свои широкие ладони, долго всматривалась в новые морщины у его глаз, а затем произнесла то единственное, что имело значение:

— Иди в дом. Рис уже готов.

И Сома сделал шаг вперёд. Его деревянный протез твёрдо и весомо стукнул по фанерному порогу. Дом принял его. Стены зашуршали на ветру, жестяная крыша тихо звякнула, а лампа из консервной банки качнулась, разлив тёплый свет на их лица.

Мико вернулась к каменной стенке. Она снова взяла сансин и ударила по струнам.

Звук вырвался в октябрьскую ночь — глубокий, полный, абсолютно свободный. Ноты плыли над разрушенной деревней, над красной глиной грядок, над колючей проволокой и ржавыми остовами машин. Музыка летела дальше — к тёмным горам и к шумящему океану, туда, где другие люди на пепелищах тоже строили свои дома и слушали темноту.

Юрико сидела на пороге. Сома устроился рядом, устало потирая травмированную культю. Кохэку сидела в дверях, баюкая засыпающего Хинату. Мико играла. И в этом простом, немыслимом собрании людей — четырёх Накаям, одной Нисиды и одного мальчика без фамилии — была музыка. Музыка тех, кто ещё не вернулся, и музыка тех, кто уже дома.

Юрико закрыла глаза и просто слушала ночь.

← Пролог
Глава 12. Жуки →