Маленькая лилия. Глава 10. Маленькая лилия

Утро конца сентября выдалось странным и пронзительно чистым.

Свет шёл точно не сверху, а отовсюду: от испаряющегося конденсата на брезентовых скатах, от крупных, дрожащих капель на колючей проволоке, от влажной, прибитой к земле травы. Мир казался прозрачным, как вымытое стекло, лишённым привычной липкой тропической влажности, словно небо само извинялось за все долгие месяцы удушья. В этом хрустальном, рассеянном свечении палатки лагеря Симабуку казались не военной тюрьмой, а золотым изнутри, выцветшим корабельным холстом, выброшенным на берег за ненадобностью. Так светится излом печёного батата, когда разламываешь его пополам в сумерках и видишь тёплое солнце, затаившееся в земной тверди, — день был золотым изнутри.

Юрико, Мико и Хината стояли у края пыльной дороги, ровно и смирно, как стояли всегда. Они завязывали свои немногочисленные пожитки в два солдатских вещмешка из грубого американского брезента, которые им перед отъездом молча выдала миссис Санчес, перевязав их тонкими парашютными стропами. На троих у них было не так много прошлого, способного поместиться в узлы: пара смен ушитых комбинезонов, несколько горстей риса, американские ножницы, огрызки карандашей и кусок рисовального угля. На самом дне одного из мешков, завёрнутый в чистую тряпицу, покоился обрубок фанеры с неровным угольным контуром Окинавы, где крошечной точкой была отмечена их конечная цель — деревня Мавасиасато.

Они были готовы. Рен Кимура предупредил их о переезде ещё позавчера.

В тот вечер, когда они в последний раз собрали детей на площади, чтобы попрощаться, Юрико почувствовала, как её сердце даёт трещину. Это не было прощанием в привычном смысле — без криков и бурных слёз. Тридцать пар огромных чёрных глаз, тридцать пар грязных рук и босых ног просто замерли на циновках. Дети Окинавы, с марлевыми бинтами на головах вместо платков и в рваных рубашках, смотрели на своих юных сэнсэев с тем стоическим, пугающим молчанием, с каким старики смотрят на уходящий в туман поезд. В этом абсолютном детском смирении было всё: и «мы понимаем», и «мы будем скучать». Мико раздала им весь оставшийся лагерный арахис, а Юрико пообещала: «Мы пришлём вам настоящий сансин. Из дерева. Когда отстроимся». Они оставили свой канкэра-сансин старшему мальчику из Итомана, и дети просто стояли, провожая их взглядами, пока девочки не скрылись за углом палатки.

Позже, в палатке, они посадили перед собой Хинату. Мико села рядом с ним на циновку, и Юрико, долго подбирая слова, начала было говорить: «Хината, лагерь закрывают. Людей увозят. Мы едем на север, к моей маме… Хочешь поехать с нами?»

Но мальчик перебил её на полуслове, посмотрев своими круглыми, глубокими глазами, в которых решение было принято задолго до самого вопроса:

— Да, — сказал он просто. — Конечно. Я еду с вами. Я буду нести мешок, я сильный. Я же не могу вас одних оставить, пропадёте.

Он не оставил им ни шанса на сомнение. Он просто закрепил свой статус третьей, упрямой точки в их нерушимом треугольнике.

— Доброе утро, — голос Рена Кимуры вырвал Юрико из воспоминаний.

Зелёный армейский «Виллис» с откинутым тентом подкатил к ним, тихо и тяжело урча мотором. От того, как заглох двигатель, наступила особенная тишина — рубеж между тем, что кончилось, и тем, что ещё не началось. Рен был в свежей форме, но без каски; его чёрные, густые волосы трепал прохладный утренний ветер. Он выпрыгнул из машины, легко забросил их брезентовые узлы в кузов и повернулся к Юрико.

В его взгляде — смуглом, скуластом, с чуть раскосыми глазами хафу — читалась та самая затаённая, бережная просьба, которую он так и не решился озвучить за все эти недели.

— Юрико-сан, — он открыл переднюю пассажирскую дверцу, и его голос чуть потерял военную сухость. — Садитесь впереди. Сзади, в кузове, будет сильно трясти.

Юрико посмотрела на открытую дверцу, потом на Рена. Она видела в нём человека, который спас их. Который приносил бумагу для уроков и контрабандный шоколад, который ночами искал имена её близких в бесконечных списках мёртвых. Это была настоящая, чистая нежность, как тепло вечернего костра. Но переднее сиденье означало близость, на которую она не имела права. И не хотела его. Ответ внутри неё давно был дан, и этим ответом была Мико. Всегда — Мико. И это «всегда» было не выбором, а свойством её существа, как свойством камня является мох.

Она качнула головой, отступая на шаг назад, плечом к плечу с подругой.

— Нет, спасибо, господин Кимура. Я сяду в кузове, с Мико.

Рен на секунду опустил глаза, кивнул и не стал настаивать. В этом едва заметном движении ресниц умерла его маленькая, личная война. Он понимал: это место — не его, этот взгляд — не для него. И это понимание было чистым, как небо после шторма. Но тут же из-под локтя Юрико вынырнул Хината.

— А я? А мне можно туда? — Мальчик завертелся на месте, указывая перепачканным пальцем на блестящую приборную панель джипа. — Я никогда в жизни не сидел спереди! Я буду штурманом! Пожалуйста!

Напряжение мгновенно лопнуло. Рен Кимура рассмеялся — открыто, искренне, одними уголками губ. В этом коротком, человеческом смехе Юрико вдруг увидела в сержанте военной полиции обычного мальчишку из Сакраменто, который когда-то точно так же забирался в грузовик своего отца. Рен подхватил Хинату подмышки и усадил его на широкое сиденье.

— Держись крепче, штурман. Пристегнись, — сказал Рен, хотя Хината понятия не имел, как это делать, и просто вытянул шею от восторга.

Девочки забрались в кузов, устроившись на деревянной скамье. Джип дёрнулся и медленно покатился по разбитой лагерной колее.

Юрико сидела лицом назад, глядя, как Симабуку удаляется, сжимаясь в размерах. Она смотрела на бесконечные ряды брезентовых крыш, на ржавую колючую проволоку, к которой ветром прибило серые тряпки. Когда-то они были записками со Стены Имён, а теперь казались стаями молчаливых белых птиц, приколотых гвоздями к стене. Им некуда было лететь. Проплыла пустая, вытоптанная площадь со следами от котлов, информационные щиты… Это место было чистилищем. Местом, где она узнала о гибели отца и где её разум навсегда покинула Империя. Но именно этот кусок красной, бесплодной земли стал её первым настоящим домом за последнее время — домом, где они научились заново шить, дышать и чувствовать. Юрико ощущала светлую, щемящую грусть. Словно она прощалась со своей искалеченной юностью.

Джип повернул за угол, и лагерь исчез. Началась большая дорога.

Сквозь гул мотора донёсся голос Мико. Она не смотрела назад. Её взгляд был прикован к затылку Рена Кимуры через открытое окно кабины.

— Господин Кимура, — Мико пришлось говорить чётко, чтобы перекричать ветер. — А что с другими девочками из нашего отряда? Из Химэюри? Из старших классов?

Рен бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Юрико заметила, как сильно напряглись сухожилия на его шее под зелёной тканью рубашки. Он долго молчал, словно решая, стоит ли разрушать это хрустальное утро страшной правдой. Но Мико, как всегда, не нуждалась в жалости.

— Большинство погибло, — глухо ответил Рен, не оборачиваясь. Голос его снова стал сухим, переводческим. — Те, кто остался в пещерах у скал Киян и Мабуни… когда американские части подошли вплотную… кто-то… — он замолчал ненадолго. — Мы до сих пор разбираем завалы в тех пещерах. Точных списков пока нет, Красный Крест работает, но… выжили немногие. Вы — одни из них.

Юрико закрыла глаза. Их было двести двадцать две. В этой цифре крылась холодная математика конца света. Двести двадцать две девочки с белоснежными лентами в волосах, которые ещё весной боялись получить плохую оценку по географии, превратились в золу, пепел и морскую пену только потому, что безумцы в Токио решили, что их смерть будет красивой.

Она посмотрела на свои ладони в ушитых рукавах американского комбинезона. Два маленьких шрама на руке в виде полумесяцев, два отпечатка, заметно побледнели. Теперь они были похожи на тонкие, полупрозрачные лепестки цветка. Лилии. Если бы в ту секунду в пещере она не пересилила страх и не отбросила керамическую гранату, её имя сейчас тоже было бы развеяно над скалами Мабуни. Лицо Мико оставалось непроницаемым, каменным, но её пальцы вцепились в деревянный борт джипа с такой силой, что побелели костяшки. Юрико молча, как уже привыкла делать это в палатке, накрыла её холодную руку своей ладонью.

«Виллис» вырвался на грунтовую дорогу, петляющую по югу острова.

То, что они увидели, не поддавалось человеческому осмыслению. Дорога шла через глубокую, незажившую рану. Окинава лежала перед ними, как выпотрошенный гигант. Деревни превратились в серые пятна пепла. Каменные мосты были разорваны пополам. На полях, где когда-то колосился сахарный тростник, красная глина была так густо взрыта воронками, что земля напоминала больную, изрытую оспой кожу. Повсюду — в канавах, на склонах холмов — ржавели искорёженные, сожжённые остовы танков, пушек и разбитых грузовиков. Ржавчина стекала по валунам бурыми, оранжевыми потоками, и казалось, что земля всё ещё истекает кровью.

Но сквозь этот инфернальный, мёртвый железный ландшафт уже пробивалась магия жизни.

Тропическая природа Окинавы не знала слова «капитуляция». Она обладала слепой, яростной, почти мистической силой. Из воронок, наполненных застоявшейся рыжей водой, тянулись изумрудные, ненормально яркие стебли дикого папоротника. Обугленные до черноты стволы хлебных деревьев вдруг выпускали из своих мёртвых, разорванных боков сочные, неоново-зелёные молодые побеги. Лианы, похожие на тонких изумрудных змей, распрямлялись прямо на глазах, оплетая ржавые гусеницы «Шерманов» и расплавленные стволы зениток, со свистом возвращая железо обратно в лоно земли. Растения словно выпили всё, что осталось от войны — кровь, пепел, ржавчину и слёзы, — и превратили это в яростный, упрямый рост. Бамбук прорастал сквозь бронелисты, папоротники раскрывали свои живые веера из-под кусков бетона. Жизнь лезла из всех щелей, затягивая шрамы острова со скоростью, пугающей разум.

Юрико смотрела на эту буйную, влажную зелень, и внутри неё что-то окончательно разжималось. Она переводила взгляд с прорастающих джунглей на тонкий профиль Мико, и для неё они становились единым целым. Мико была этим самым папоротником, пробившимся сквозь пепел. Упрямой, несгибаемой силой, которая не обращает внимания на танки и рухнувшие империи, а просто продолжает дышать и расти, несмотря ни на что.

— Мистер Кимура! — звонкий голос Хинаты перекрыл шум ветра и вернул их к реальности. Мальчик сильно ёрзал на сиденье, краснея до самых кончиков ушей. — Мистер Кимура, остановите, пожалуйста… Мне нужно… туда, в кусты.

Рен понимающе улыбнулся и мягко затормозил на широкой обочине, где дорога делала петлю.

— Беги, штурман, — сказал он, открывая дверцу. Но тут же добавил строго: — Только далеко не отходи! Вглубь джунглей ни шагу. Слышишь? Там могут остаться неразорвавшиеся мины. Это опасно.

Хината согласно кивнул, спрыгнул на землю в своей безразмерной рубашке на трёх пуговицах и вразвалочку побежал к стене папоротников. Юрико смотрела, как его крошечная фигурка приближается к зарослям. Мальчик шагнул за первый ряд широких листьев — и вдруг растворился. Он не ушёл глубоко, он просто исчез в зелёном, хлорофилловом мареве, слившись с лесом так, словно капля воды упала в океан. Просто исчез. Джунгли поглотили его без единого звука.

В ту же секунду Юрико охватило странное, зыбкое оцепенение. Это не был страх. Это была прозрачная, мистическая грусть. А что, если Хинаты никогда не было? Что, если этот мальчик, появившийся из ниоткуда в самые страшные июньские дни, не помнящий фамилии своей матери и никогда не плакавший от голода, был просто духом леса? Лесным божеством кидзимуна, порождением их собственного измученного, умирающего сознания? Духом, который заставил их остаться в живых просто потому, что о нём нужно было заботиться? И теперь, выполнив свою работу, почти доставив их к границе родного дома, он просто вернулся назад — в вечнозелёную, дикую память острова? Может быть, весь этот мир вокруг, лагерь, война — всё это было лишь долгим, затянувшимся сном?

Прошла минута. Другая. Юрико затаила дыхание. Мико тоже перестала смотреть на дорогу и напряжённо вглядывалась в шуршащую листву. Тишина, исходившая от джунглей, казалась абсолютной и древней.

И вдруг из кустов, с заливистым, чистым детским смехом, выскочил Хината. Магия мгновенно растворилась в реальности — он был жив, реален и весь перепачкан жёлтой цветочной пыльцой. В руках он сжимал огромную, пушистую охапку пронзительно-пурпурных, распустившихся диких цветов токкури-кивата. Эти лесные колокольчики зацветали только осенью, сразу после больших дождей, и от них пахло невероятной свежестью, влажностью и началом новой жизни.

Он подбежал к кузову и, хохоча, швырнул всё это пурпурное великолепие прямо в девочек.

Цветы веером рассыпались по капоту, лобовому стеклу, упали на их грубые тёмно-оливковые комбинезоны, на чёрные волосы Юрико, на колени Мико. Оцепенение спало. Мокрые капли падали на ткань, и от этих крошечных, живых пятен на американском брезенте у Юрико внутри окончательно сломалась невидимая преграда. Сквозь трещину хлынул свет. Это был просто ребёнок, который нашёл цветы и хотел порадовать своих старших сестёр.

— Хината! — закричала Мико. И в этом крике впервые за все долгие месяцы прорвалось не привычное медицинское спокойствие, а звонкий, искренний девчоночий смех. — Ты нас совсем замарал!

— Это подарок! Самые красивые! — хохотал мальчик, подбрасывая цветы вверх и забираясь обратно в кабину.

Рен завёл мотор и посмотрел на них через зеркало заднего вида. На его лице была улыбка — не вежливая, переводческая, а тёплая, грустная и настоящая. Улыбка человека, который понимает, что видит нечто неуловимое и прекрасное: маленького мальчика с охапкой цветов посреди разрушенного мира и двух смеющихся девочек.

— Поехали, леди, — сказал он, включая передачу. — Мы почти на месте.

Дорога свернула за холм. Вдали, в мареве полуденного солнца, показались очертания того, что когда-то называлось деревней Мавасиасато.

От прежней деревни не осталось ничего. Ни одной каменной стены, ни одной черепичной крыши, ни синтоистского святилища на холме. Лишь перепаханная гусеницами красная земля и обугленные пни. Но на этом лунном ландшафте уже вовсю кипела жизнь. Как муравьи после ливня, люди упрямо отстраивали свой мир заново. Из кусков гофрированного железа, выброшенных американских палаток, обломков фанеры и деревянных ящиков из-под снарядов они колотили новые, нелепые, кривобокие, но живые дома. Повсюду стучали топоры, шёл сизый дым от костров, а чьё-то чисто выстиранное бельё уже сушилось на проволоке, натянутой между остовом зенитного орудия и обгоревшим деревом. Каждая доска была заявлением: «Я здесь. Я жив. Я строю».

Джип медленно въехал в это самодельное поселение, поднимая облака бурой пыли, и остановился у грубо сколоченного навеса из досок и фанеры. Вместо двери там был приспособлен старый обгоревший школьный стол, а над брезентовой крышей гордо развевался кусок синего парашютного шёлка.

Юрико встала в кузове, крепко держась за железную дугу тента. У навеса, склонившись над большим жестяным тазом с водой, стояла женщина. Услышав непривычный звук мотора, она медленно разогнулась.

Она сильно постарела. Её волосы подёрнулись глубокой сединой, плечи опустились, а лицо пересекли резкие борозды скорби по погибшему мужу. Но это была мама. Кохэку Накаяма. Родная, живая. На ней было простое домашнее платье тёмного цвета — не лагерное, не американское, а своё, бережно сохранённое, чисто выстиранное и выглаженное. От этой простой, мирной ткани у Юрико перехватило горло.

Женщина стояла и смотрела на джип, на американского солдата за рулём, на странного грязного мальчика с пурпурными цветами на приборной панели. А потом её взгляд остановился на Юрико.

Она не закричала. Она не бросилась к машине, заламывая руки. Она просто выпустила из рук мокрую рубашку, которую стирала, и опустилась на колени прямо в сухую придорожную пыль. Её губы беззвучно шевелились, повторяя одно-единственное слово — имя её дочери.

Юрико не помнила, как перемахнула через борт кузова. Она даже не заметила, что её комбинезон зацепился за гвоздь, и не обратила внимания на то, что осталась без обуви. Она просто бежала — быстро, босиком, по красной, горячей земле своей родной деревни. Камни кололи подошвы, ветер трепал волосы, а весь мир вокруг расплывался, таял и исчезал от хлынувших слёз. Оставалась только одна тонкая, прямая фигура в тёмном платье, опустившаяся в пыль.

Позади неё, у машины, Мико осторожно сняла Хинату с сиденья и поставила на землю, бережно прижимая к груди их брезентовые вещмешки. Рен Кимура, заглушив двигатель, молча смотрел на бегущую девушку, и в его тёмных глазах стояли слёзы, которых он больше не стеснялся. Никто не двигался. Это был их момент. Их объятие. Их возвращение, в которое они не имели права вмешиваться.

Юрико упала на колени прямо в пыль рядом с матерью и сильно, до боли, уткнулась лицом в её пахнущее мылом, травой и домашним дымом плечо. Материнские руки крепко обняли её в ответ.

В этом одном тихом, судорожном объятии сейчас растворялось всё: и сырая тьма пещеры, и тяжесть невыброшенных гранат, и бесконечный бег сквозь джунгли, и лагерная колючая проволока, и бумажные птицы на щитах Симабуку, и пурпурные колокольчики Хинаты, и отец, погибший в трёх минутах от спасения, и Сома, далёкий Сома, потерявший ступню, и Мико, потерявшая свою семью… Всё это было здесь, в этой точке, и всё это наконец-то кончалось. Не забывалось, не стиралось из памяти, но кончалось. Как кончается долгая полярная зима. Как кончается удушливая ночь. Как кончается тропический шторм.

Вместе с ней, за её спиной, стояли её Мико и её Хината. Впереди их ждала долгая, тяжёлая, грязная работа — отстраивать дом из обугленных обломков, сажать сладкий батат в перепаханную танковыми гусеницами землю, учить сирот алфавиту и заново учиться засыпать без страха.

Но над ними уже светило огромное, спокойное, тёплое сентябрьское солнце, омывшее мир после затяжного дождя. А в кармане комбинезона Юрико лежал влажный пурпурный цветок, брошенный мальчиком, который пришёл из леса. Маленькая упрямая лилия наконец-то пустила свои корни в пепел. И мир вокруг неё — вопреки всему — был живым.

← Пролог
Глава 11. Дом →