На фестивале Трайбека полностью сгенерированный ИИ фильм об Иране показал будущее кино (или хотя бы его хаотичное настоящее)

Премьера «Снов фиалок» прошла на фестивале на фоне нервного напряжения всей киноиндустрии, затаившей дыхание.

Бессонными ночами на протяжении последних нескольких месяцев инженера и по совместительству режиссера Эша Кушу преследовала одна мысль: всё это далеко не так просто, как кажется людям.

Британо-иранский миллениал с обостренным чувством справедливости, Куша задался целью снять фильм о жестоком подавлении иранским режимом протестов в январе 2026 года, которое унесло жизни как минимум 7000 человек (а скорее всего, гораздо больше). Понимая, что безопасно снять кино в самом Иране невозможно, а найти инвестора или продюсера под такой проект — задача из области фантастики, Куша решил создать его полностью с помощью инструментов искусственного интеллекта (в основном от Anthropic и Google).

Но на деле всё оказалось куда сложнее. Построение связного и осмысленного повествования с использованием исключительно LLM (языковых моделей) превратилось в настоящий сизифов труд. Режиссеру пришлось взвалить на себя руководство такими «департаментами», с которыми традиционный кинематографист никогда бы не столкнулся в одиночку.

— Я спал по три часа в сутки, мучился от жутких мигреней, это казалось почти невыполнимым, — рассказал он репортеру The Hollywood Reporter во вторник вечером, стоя у кинозала AMC недалеко от Юнион-сквер в Манхэттене.

И всё же некоторые вещи в этом новом методе оказались проще.

— Я закончил первые 30 минут фильма, посмотрел и понял, что мне не нравится. Поэтому я просто нажал Delete и начал всё заново, — признался он.

Странные плоды трудов Куши дебютировали в среду вечером на кинофестивале Трайбека в Нью-Йорке. С одной стороны, это был просто очередной инди-фильм, но с другой — пугающий взгляд в кривое зеркало будущего кинематографа. «Сны фиалок» (так Куша назвал свою работу) — это полноценный 75-минутный полнометражный фильм, предлагающий взглянуть на современный Иран. Или, если точнее, это дневник сновидений человека, который прекрасно знает эту страну, но при создании фильма не приближался к ней ни на шаг.

Индустрия пристально следила за тем, что делают Куша и его продюсер Том Роджерс. По сути, они сотворили фильм из воздуха: без единого живого актера, без натурных съемок, без съемочной группы и без единой камеры. Если бы Кушу ждал успех, это полностью изменило бы не только эстетическую парадигму, но и саму финансовую структуру Голливуда. Если бы он потерпел крах (а нельзя отрицать, что многие в городе именно на это и надеялись), это означало бы, что революция ИИ — просто раздутый хайп, и мы все можем спокойно вернуться к старым-добрым съемкам.

— Фильм, который мы покажем сегодня, вызвал немало разговоров и споров, — с каменным лицом произнесла соосновательница фестиваля Трайбека Джейн Розенталь, представляя картину.

В интервью перед показом Роджерс, ветеран технологий и медиа (он основал телеканал CNBC во время работы в NBC Cable), объяснил THR, почему этот фильм не должен никого оскорблять. Во-первых, снять традиционное кино о таком кипящем котле, как Иран, было бы невозможно; во-вторых, неизвестный режиссер никогда бы не получил на это бюджет; и, наконец, ИИ здесь выступает дополнением, а не заменой.

— Я понимаю всю болезненность темы, потому что рынок будет трясти, и некоторые профессии действительно исчезнут, — сказал Роджерс, который познакомился с Кушей, когда нанял его в свою компанию по облачным вычислениям. — Но это тот самый фильм, которого бы просто не существовало, если бы не ИИ.

Как бы вы ни относились к фильмам, сгенерированным нейросетями в целом, гнев кажется несколько неуместным, когда речь идет об этой маленькой картине и ее создателе. В свете софитов Куша выглядел не как безжалостный разрушитель индустрии, крадущий рабочие места, а как обычный человек, возмущенный несправедливостью на своей родине (он вырос в Иране) и использовавший свои навыки, чтобы хоть как-то на это повлиять.

— Это не было упражнением в программировании. Это художник, ищущий способ стать свидетелем эпохи, — добавила Розенталь.

Местами «Сны фиалок» кажутся рваными и несвязными, но, пожалуй, не больше, чем любой другой импрессионистский фильм о глобальном кризисе. Куша сделал мудрый выбор, сделав ставку на «сновидческую» природу нейросетевой эстетики. История подается так, словно кто-то вспоминает ее сквозь стилизованную пелену травмы, не пытаясь выстроить прямолинейный сюжет. Здесь есть проблески эмоций, жестокости, запугивания и иногда — надежды, но в целом всё кажется раздробленным, словно набор открыток по мотивам фильма, а не сам фильм.

Хирург, наблюдающий, как солдаты КСИР врываются в больницу и требуют отойти от раненого протестующего, которого он оперирует. Пожилая женщина, вспоминающая танец со своим ныне покойным мужем. Оптимистичный мальчик в инвалидной коляске, наблюдающий из окна за ужасающим насилием со стороны режима. Все эти образы сталкиваются на улицах Тегерана, но не всегда складываются в единый пазл в нашей голове.

Фильм Куши — это не совсем антология, но и вряд ли связное повествование. Он лучше всего работает как некая сводка из горячей точки, предлагая зрителю человеческие фрагменты, чтобы осмыслить абстрактное насилие.

Саундтрек, который Куша также сгенерировал сам, звучит на протяжении большей части фильма, забирая на себя акцент с диалогов и длинных экшен-сцен (ни то, ни другое ИИ пока не делает хорошо), хотя временами эта настойчивая музыка начинает резать слух.

Нельзя не отметить и проблемы с непрерывностью кадров, а также наличие тех самых замыленных, полунереальных «ИИ-глюков» (slop-shots), хотя их куда меньше, чем можно было ожидать. И крупные планы — очень много крупных планов (именно так авторы скрывают проблемы ИИ с галлюцинациями и пространством). Можно было бы предположить, что через пару минут вы втянетесь и забудете о нейросетевом происхождении фильма (Розенталь просила зрителей думать о том, о чем фильм, а не как он сделан), но стилизация картинки то и дело напоминает об уникальности производственного процесса.

Кроме того, меня не отпускал философский вопрос: чтобы докудрама имела вес, так ли важно, чтобы то, что мы видим, было снято физически? Этот жанр по определению требует художественной реконструкции событий. Разве то, что вы собрали кучу актеров и поехали в Тегеран (или в Марокко), придает проекту больше доверия, чем если бы это нарисовал компьютер? Смотря «Сны фиалок», поневоле колеблешся между двумя ответами: с одной стороны, синтетическая природа проекта притупляла мои эмоции, но с другой — сомневаешся вообще во всех остальных докудрамах.

Какой смысл в любом «фильме, основанном на реальных событиях», если по своей сути это всё равно дипфейк?

Конечно, скоро алгоритмы улучшатся настолько, что мы вообще перестанем отличать ИИ от реальности, и эти споры об «ангелах на острие иглы» потеряют смысл. Сейчас же мы находимся в странном лиминальном пространстве: ИИ уже достаточно хорош, чтобы снять целый фильм, но еще не настолько совершенен, чтобы скрыть эффект «зловещей долины». В этом смысле «Сны фиалок» кажутся не столько предвестником революции, сколько слепком очень специфического момента в истории, на который мы скоро будем оглядываться со снисходительной усмешкой.

Куша — весьма нетипичный проводник ИИ-революции. Он убежден, что большинство фильмов нужно снимать по старинке/

— Если вы можете снять фильм в Нью-Йорке, зачем вам делать это через нейросеть? — говорит он, добавляя, что ему не нравится «80 процентов из того, что делает ИИ».

Но он твердо верит, что для создания кино больше не обязательно брать в руки камеру, и это серьезный сдвиг в нашей реальности. Кроме того, такой подход дает невероятную творческую свободу.

— Многие иранские режиссеры не хотят садиться в тюрьму. Поэтому всё в их фильмах становится метафорой, — объясняет он. — Но если вам не нужно физически находиться в стране, вы можете рассказывать историю прямо.

«Сны фиалок» вряд ли стали лучшим или худшим фильмом фестиваля в этом году, но точно оказались самым странным. Когда в конце пошли титры, и на экране снова и снова стало появляться имя Куши (и его брата, который помогал с постпродакшеном), это выглядело как пародия на инди-кино, где один человек сделал всю работу — настолько, что несколько зрителей в зале рассмеялись. Вы ждали списка съемочной группы, актеров, консультантов, но список так и не появился, потому что над фильмом больше никто не работал. Вместо этого зрители увидели особые благодарности тем, кто консультировал Кушу и Роджерса, и реверанс в сторону брендов, оказавших поддержку. (На создание фильма Куша потратил всего 2000 долларов — в основном на подписки на различные ИИ-сервисы).

Тем не менее, общая реакция оказалась положительной. Зал на несколько сотен мест (заполненный процентов на 80) проявил искреннее любопытство и уважение, громко аплодируя после финала. Отчасти, несомненно, сыграла роль тема — когда на экране появляется посвящение жертвам репрессий, последнее, что хочется делать, это свистеть. Но казалось, что люди действительно пришли узнать что-то новое. После показа зрители один за другим подходили к Куше, чтобы спросить, как он сделал этот фильм, что он думает о будущем кино, и рассказать, что они тоже работают над своими ИИ-проектами. Те же, кто считал, что он губит кинематограф, либо остались дома, либо промолчали.

Но это не значит, что впереди их не ждет волна критики. Роджерс рассказал THR, что показал фильм одному дистрибьютору: тот был в восторге и хотел купить права, пока не узнал, что кино сделано с помощью ИИ. Куша поделился похожей историей с представителем другого фестиваля. По их словам, сами эти люди не имели ничего против нейросетей, они просто боялись публичного скандала. Фильм вообще попал на Трайбеку лишь потому, что Роджерс оказался на соседнем кресле с Розенталь во время матча баскетбольной команды Knicks и завел разговор о своем проекте. А вы-то думали, что победный бросок Ануноби был самым невероятным событием на той арене в этом сезоне!

Несмотря на прохладный прием со стороны прокатчиков, дуэт не сдается и всё еще планирует продать свой фильм стриминговому сервису или кинотеатральному дистрибьютору.

Они также планируют снимать новые фильмы вместе. По словам Куши, в следующий раз он, возможно, позовет пару опытных киноделов в качестве консультантов, но в остальном процесс останется тем же — изменятся только жанры.

Примечания:

• LLM (Large Language Model): Большие языковые модели (как ChatGPT или Claude).
• Slop (ИИ-шлак / мыло): В 2024 году это слово стало официальным сленгом для обозначения некачественного, размытого или бредового контента, сгенерированного нейросетями. Slop-shots — бракованные сгенерированные кадры.
• Uncanny valley (Зловещая долина): Психологический эффект, когда анимация или робот выглядит почти как человек, но с мельчайшими неестественными отклонениями, что вызывает у зрителя чувство тревоги и отвращения.
• Deepfake (Дипфейк): Синтетическая подделка лица или голоса. Если актеры в кино и так притворяются другими людьми (играя исторических личностей), разве это концептуально не тот же самый дипфейк, только биологический?
• О.Дж. Ануноби: реальный игрок баскетбольного клуба New York Knicks, который играет на знаменитой арене Мэдисон-сквер-гарден (MSG). Случайная беседа продюсера с директором фестиваля на трибуне стала куда более невероятным событием, чем самые зрелищные спортивные моменты этого матча.

К просмотру (для понимания ИИ в кино):

• «Sora» и аналогичные ИИ-генераторы видео — для понимания того инструментария, который, вероятно, использовал Куши (или его аналоги).
• «Плохой фильм» (Bad Movie, 2023) — ещё один экспериментальный ИИ-фильм, показанный на фестивалях.
• «Такси» (Jafar Panahi, 2015) — для понимания того, как иранские кинематографисты обходят цензуру «по-старому»: Панахи снял этот фильм целиком внутри такси с помощью установленной на приборной панели камеры.

К чтению:

• «Generative AI and the Future of Creative Work» (MIT Technology Review, 2024–2025) — серия статей о влиянии ИИ на креативные индустрии.
• «The Iranian Diaspora and the Art of Protest» (multiple authors, various journals) — академические работы о роли иранской диаспоры в документировании протестов.
• Масахиро Мори, «The Uncanny Valley» (1970, перевод на английский — IEEE Spectrum, 2012) — оригинальная статья, введшая понятие «зловещей долины», ставшее одним из центральных в дискуссии об ИИ-контенте.

О Масахиро Мори и «зловещей долине»:

• «You Look Like a Thing and I Love You» (Janelle Shane, 2019) — доступная и остроумная книга о том, как работают нейронные сети и почему ИИ-генерированный контент выглядит «не тем».