Наши сердца. Глава семнадцатая. Кость земли

Лес расступался перед капотом потрёпанного «Мицубиси» неохотно и тяжело, словно густая зелёная вода, с глухим шелестом смыкающаяся за кормой лодки.

Деревня Бата Колé встречала их не просто тишиной — она казалась выжженной. Выжженной солнцем, удушливым страхом и застывшим ожиданием бедствия. Несколько рядов мазанок из необожжённого кирпича и ржавого гофрированного железа тянулись вдоль разбитой красной колеи, точно выбитые зубы в нижней челюсти. Между ними — вытоптанные, покрытые трещинами проулки, перевёрнутые деревянные ступы и заброшенные маисовые поля, на которые медленно оседала пыль. Ни детей, ни кур, ни даже мух над навозом. Лишь далёкий, едва слышный плач младенца, доносившийся откуда-то из-за глиняной ограды, да утробный запах пережжённого пальмового масла, древесного дыма и стоячей воды.

Илунга затормозил у крайнего двора на окраине. Этот дом был шире и добротнее остальных — с высокими воротами и глухим забором из шлакоблоков.

За оградой, в пыльной тени раскидистого мангового дерева, кипела тихая, монотонная жизнь. У калитки стояла молодая женщина с годовалым ребёнком на бедре — она молча и неподвижно провожала глазами джип. Во дворе две старухи в выцветших платьях ритмично толкли деревянными пестами сухую маниоку в массивных каменных ступах. Глухие, плотные удары — тух… тух… — разносились над раскалённой землёй, словно пульс древнего, усталого зверя. Чуть отдали, над костром из сырых поленьев, выпускал сизый дым огромный чугунный котёл на трёх валунах. От него тянуло пряным, сытным паром — каким-то тушёным мясом, обжаренными пальмовыми орехами и резкой нотой дикого лука.

Илунга заглушил мотор.

— Ждите здесь, — бросил он и вышел из кабины.

Лео и Имани остались в открытом кузове пикапа. Имани сидела, прижав колени к груди, неподвижно опустив ладони на потёртые джинсы. Для жителей Бата Колé она оставалась изгоем — той, что предала кровь рода ради белых. И Лео физически ощущал это густое, натянутое, как струна, отчуждение. Медный браслет на его запястье излучал тихое, ровное тепло, пульсируя в такт его новому, единственному сердцу. Внутри его грудной клетки больше не было хаотичного трепета — обновлённый синусовый узел гнал кровь ровно и густо, и в этом ритме он улавливал странный отклик: медь на запястье отдавала сухой, щекочущей судорогой, будто реагировала на невидимую жилу, залегавшую глубоко под мазанкой шамана.

Илунга подошёл к калитке и тихо заговорил с женщиной. Та кивнула и юркнула в полумрак двора.

Через пару минут тяжёлая резная дверь мазанки скрипнула, и на порог вышел Капья Муленга.

Старый шаман казался высеченным из эбенового дерева или из сухой, покрытой трещинами глины. Высушенная, пергаментная кожа, натянутая на скулах, короткие белые волосы ёжиком и впалая грудь, украшенная связкой птичьих лап и мелких костей на тёмном шнурке. Его глаза — мутные, затянутые толстой бельмовой паволокой катаракты — смотрели не на людей, а сквозь время и пространство. В правой руке он сжимал резную деревянную трость с костяным набалдашником, пальцы его перебирали выступы на полированном дереве, словно отсчитывали года.

Он не спустился со ступеней. Остановился на пороге, положив ладонь на косяк — жест владельца, обозначающий грань между своим и чужим.

— Мбоко, — проскрипел колдун. Голос его был сухим, с тихой, глухой вибрацией, от которой по коже пробегал холод. Он назвал Илунгу по древней фамилии его предков, сразу очерчивая границы разговора. — Зачем ты привёз их?

Илунга стоял перед калиткой с прямой спиной, опустив руки вдоль тела. В его позе впервые читалось глубокое, почти религиозное уважение — не к старику, а к той незримой силе, которую тот воплощал.

— Земля горит, Капья, — заговорил партизан на лингала. — Белые наёмники за забором выпустили из штольни заразу. Вся деревня в опасности. Нам нужна твоя помощь.

Муленга медленно поднял руку с высохшими пальцами, останавливая его речь.

— Твои слова тяжелы, Мбоко, — тихо, но твёрдо проговорил старик. — Но такие слова не бросают в пыль перед одним человеком.

Шаман повернул морщинистое лицо во двор и бросил одно короткое, гортанное слово. Одна из женщин у котла мгновенно отложила пест, быстрым шагом вышла со двора и исчезла в лабиринте деревенских улиц.

— Подождём старейшин, — проскрипел Муленга и скрылся в тени дома.

Они ждали под палящим тропическим солнцем около двадцати минут. Наконец во дворе собрались пятеро стариков — двое тех, кто перекрывал дорогу джипу во время побега, и трое новых. Все — в пожелтевших от времени белых холщовых рубахах, с высушенными солнцем лицами и руками, огрубевшими от многолетнего труда до состояния сухой печной глины. Они молча расселись на деревянных скамьях и перевёрнутых ящиках под широкой кроной мангового дерева. Муленга сел в центре, в плетёное из лиан кресло, неподвижный и суровый, как идол.

Женщины отошли к краю двора, продолжая беззвучно возиться у чугунного котла, изредка поглядывая на собравшихся.

Илунга встал перед советом. Лео и Имани сохраняли молчание чуть позади. На этой земле слово принадлежало тем, кто пустил в неё корни сотни лет назад.

Партизан заговорил. Голос его был ровным, без эмоций — как докладывает командир перед боем. Он не стал прибегать к сложной медицинской терминологии. Он перевёл выводы Лео на язык джунглей и предков: рассказал о чёрной, гниющей крови, которая растворяет человека изнутри за десять минут, о смерти охотника Касонго, белого биолога Мориса и шахтёра Бенги. Он объяснил, что скверна вырывается из старой штольни на территории лагеря Southbridge, и что белый доктор хочет обрушить на эту штольню огонь с неба. Но чтобы вызвать этот огонь, доктору нужны доказательства — тот самый камень, от которого земля «светится по ночам», а у людей сохнут кости и выпадают зубы.

— Старейшины, — закончил Илунга, — вы знаете эти холмы лучше, чем кто-либо. Вы знаете, где предки запрещали копать земляные ямы. Но нам нужен этот камень.

Он замолчал и сел на корточки.

Старики молчали. Они переглядывались — медленно, невесомо, как переглядываются люди, привыкшие говорить не словами, а взглядами и паузами.

Наконец один из них, с белёсыми, выцветшими бровями и глубокими носогубными складками, качнул головой в сторону Лео:

— Пусть говорит белый.

Лео шагнул вперёд. Встать перед пятью стариками в конголезской деревне — это не выступить перед Учёным советом в Гарварде и не дать отчёт перед инструктором на «Ферме» Лэнгли. Здесь была иная шкала истинности, где каждый жест весил значительнее десятка научных монографий.

— Зараза, которую нашли наёмники, — это не просто лихорадка, — начал Лео, медленно взвешивая каждое слово, пока Илунга синхронно переводил его на лингала. — Она страшнее любого проклятия. Она умнее. Вирус учится, подстраивается под человека, чтобы найти следующую жертву. Если он вырвется за периметр лагеря — он не оставит в живых никого. Он уничтожит не только вашу деревню. Погибнут города, столицы, весь мир.

Старейшины смотрели на него неподвижными, тёмными глазами, но воздух вокруг них плотнел.

— Но есть способ его остановить, — продолжил Лео. — Корабли американцев с океана нанесут точечный ракетный удар. Удар придёт с неба, рано утром, на рассвете. Штольню завалит сотнями тонн породы, а термический огонь выжжет вирус дотла. Ни вашу деревню, ни основной рудник Като-Томбе это не затронет.

Он сделал паузу, давая мыслям уложиться в их головах:

— Чтобы свести к минимуму жертвы среди простых конголезских рабочих и сотрудников ЧВК, я предлагаю организовать диверсию. Когда я узнаю точную дату и время удара, люди Илунги нападут на основной рудник. Наёмники — псы, реагирующие на угрозу добыче. Основная часть гарнизона бросит лагерь и помчится отбивать рудник. И когда ракеты упадут на штольню, в лагере останутся лишь единицы.

Илунга молча кивнул.

Старейшины склонили головы друг к другу. Их тихий, отрывистый шёпот на лингала шелестел, как сухая трава под порывом ветра — гортанные слоги, частые паузы, споры и, наконец, согласие.

Муленга всё это время сидел неподвижно. Его трость лежала на коленях. Он не участвовал в совете — он слушал глубинную суть происходящего.

Спустя несколько минут старик с белёсыми бровями поднял руку. Тишина вернулась во двор.

— Мы поможем тебе найти камень, белый человек, — произнёс старейшина, и его голос звучал как хруст гальки под тяжёлым сапогом. — Муленга покажет дорогу к старым отвалам.

Он перевёл враждебный, наполненный древним отторжением взгляд на Имани, а затем снова на Лео:

— Но у земли есть цена. Когда всё закончится и огонь упадёт с небес, вы оба покинете наши края. Навсегда. Вы не вернётесь ни в эту деревню, ни в эти холмы. В вас самих живёт проклятие. Вы несёте его в своей крови. Покиньте Катангу, или джунгли сами сожрут вас.

Имани едва заметно вздрогнула. Лео заметил, как её пальцы коснулись медного браслета — единственного, что останется у неё от этой земли. Её пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели, но она молча склонила голову.

Лео встретил взгляд старейшин прямо:

— Хорошо, мы уйдём.

Муленга поднялся с плетёного кресла. Его движение было неторопливым, сухим, словно распрямлялся древний стволовой сук. Он взял трость и шаг за шагом прошёл мимо старейшин к калитке. У ворот остановился и бросил несколько коротких слов одной из женщин.

— Нужно кайло, — сказал он. — И фонарь.

Спустя минуту она вынесла из глубины двора тяжёлое, заржавленное шахтёрское кайло с обтёсанной деревянной рукоятью и армейский налобный фонарь с треснувшим стеклом на мощном аккумуляторе.

Муленга обхватил рукоять кайло своими костлявыми пальцами с привычной уверенностью человека, державшего этот инструмент тысячу раз. Он неторопливо подошёл к пикапу, сам распахнул дверцу и тяжело опустился на переднее пассажирское сиденье рядом с местом водителя.

Кайло старик положил позади сиденья. Трость зажал между ног. Фонарь оставил на приборной панели.

Лео и Имани забрались в открытый кузов. Илунга поворотом ключа завёл дизель, и пикап тронулся, поднимая облака рыжей пыли.

На выезде из Бата Колé машина проезжала мимо белых брезентовых тентов полевого госпиталя ВОЗ.

За жёлтой пластиковой лентой кордона, у входа в зелёную зону, стояли Реми Гайяр и Дзузу Кома. Оба — в белых медицинских халатах, с налобными фонарями на шеях. Француз нервно курил, стряхивая пепел в грязь, а его лицо, мокрое от пота, казалось высеченным из серого воска. Дзузу стояла рядом, прижимая к груди планшет с документами.

Реми поднял голову и увидел проезжающий пикап. На его измождённом лице отразилась сложная, горькая сумятица — смесь профессионального бессилия, человеческой тревоги и тоскливого понимания того, что его коллега переступил черту, за которой никакие эпидемиологические протоколы больше не действуют. Дзузу тихо положила ладонь французу на плечо, и её внимательные, тёмные глаза проводили машину неподвижным, долгим взглядом.

До Лео долетел резкий, въедливый до тошноты запах хлорамина и горелой пластмассы — из синей бочки у палаток утилизировали использованные защитные костюмы. Этот медицинский, стерильный дух прежнего мира вызвал у него мгновенную, сухую смуту в горле. Они казались фигурами из чужого сна, застрявшими в безнадёжной логике инструкций, в то время как под лопатками самого Лео ещё горели свежие, налитые горячей кровью невидимые шрамы.

Он не помахал им. Не закричал. Он просто постарался запомнить их лица — двух людей из своей прежней, строгой академической жизни, которая сгорела без остатка в радиоактивном бреду. Машина прибавила ход, и белые брезентовые палатки растворились за поворотом.

Джунгли накрыли их мгновенно. Сначала колея петляла среди колючего подлеска, но вскоре кроны столетних фикусов и кайя сомкнулись над дорогой сплошным тёмно-зелёным сводом, превращая путь в сырой, дышащий тоннель. Воздух густел, наливаясь застоявшимися запахами перегноя, мокрой листвы и перезрелых плодов.

Муленга сидел на переднем сиденье абсолютно неподвижно. Его выцветшие от времени глаза смотрели прямо в ветровое стекло:

— Прямо… У поваленного баобаба влево… Через сухой ручей.

Пикап подпрыгивал на обнажившихся корнях, днище скрежетало о валуны. Тропа становилась всё суше и уже, пока джип неожиданно не выкатился на широкую, выжженную прогалину.

Перед ними, среди зарослей ядовито-зелёного мха, открылись руины. Здесь время сожрало всё, кроме камня и ржавчины. Два рыжих, покосившихся стальных портала и обломки железных рельсов для вагонеток торчали из красной глины, уходя в тёмный, заваленный зев скалы. Вокруг валялись почерневшие останки деревянных крепежей, покрытые белёсым налётом плесени.

Это была старая, заброшенная шахта — глухой провал, вскрытый американцами ещё восемьдесят лет назад.

Илунга заглушил мотор. В тишине слышно было лишь пощёлкивание остывающего металлического глушителя.

Незваные гости почувствовали, как из глубины шахты потянуло холодным погребным сквозняком, и в нём едва уловимо примешивался странный, неестественный для этого места аромат — запах ладана и цветущей гардении.

Муленга открыл дверцу и ступил босыми ногами на влажный мох. Он взял кайло с коленей, поднял фонарь и подошёл к кузову, протягивая вещи Лео.

— Видишь, — старик указал резной тростью сквозь плотные заросли вправо, туда, где поднимался пологий, абсолютно голый холм из серой каменистой породы. — Примерно полкилометра, или чуть дальше. Там, где земля пахнет сухим железом и смертным холодом, ты найдёшь то, что ищешь.

Лео выпрыгнул из кузова, достал сначала из бардачка машины дозиметр — прибор тихо щёлкнул, реагируя на фон. Лео повесил его на шею и после взял кайло — старый металл обжёг ладони холодом ржавчины и чужой, забытой работы. Фонарь он положил в холщовую сумку, закинув её за плечо.

Имани мгновенно вылезла следом, её губы сжались в плотную, непреклонную линию:

— Я пойду с тобой.

Но Муленга резко выставил трость, с сухим треском преграждая ей путь.

— Нет! — голос колдуна лязгнул, как стальной затвор. — Он должен пойти туда один.

Старик повернул своё безучастное, изрезанное глубокими морщинами лицо в сторону мёртвого холма:

— Это место проклято. Твой прадед знал. Тот, кто копает здесь, теряет разум. Или жизнь. Пусть это проклятье встретится с ним наедине. Если земля примет его — он вернётся.

Имани замерла. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали, но она не сделала больше ни шага. В её тёмных, глубоких глазах отражалась вся глубина страха, веры и молчаливой любви, которую нельзя произносить вслух перед лицом древнего леса.

Лео шагнул к ней. Коротко, жёстко, одним движением обнял — прижал к себе, вдохнул запах её волос. Через тонкую хлопковую ткань её рубашки он почувствовал трепещущую, горячую гладь её кожи, услышал, как частыми, птичьими толчками билось её сердце… И отпустил.

— Я вернусь, — сказал он.

Имани кивнула. Один раз. И всё.

Лео перехватил деревянную рукоять кайло и в одиночку шагнул в густые заросли, пробираясь к серому холму.

Глава восемнадцатая. Капище →
← Пролог