Наши сердца. Глава пятнадцатая. Лео

Боль началась с распада геометрии.

Стены бункера теряли прямые углы, потекли, как серый нагретый воск, закапали густым цементным соком на расплавленный пол, и в этой вязкой, бесформенной духоте, на самом дне плавящегося мироздания, осталась только она. Имани.

Она была над ним. И в нём. И под его кожей — там, в узком, горячечном пространстве между эпидермисом и фасцией, где нервные окончания превращаются в оголённые, хлещущие провода. Тяжёлая, гладкая, мокрая от ядовитой испари, пахнущая лесом, землёй, диким мёдом и карамельной гарью собственной крови Лео, нагретой изнутри до температуры кипения. Она не просто вжимала его в жёсткую пальмовую циновку — она прорастала в него, нащупывая корни среди его рёбер.

Лео запрокинул голову, когда её губы коснулись ключицы. А затем её зубы разошлись и вонзились в его плоть. Это не был укус зверя и не был поцелуй любовницы — это был хирургический, ритуальный прокол. Вскрытие человеческой оболочки.

Он закричал — беззвучно, выгибаясь дугой, отрывая лопатки от пола, — когда её ногти, твёрдые и длинные, как скальпели из чёрного обсидиана, прочертили по его груди четыре глубокие борозды. Кожа не просто рвалась — она раскрывалась. Как раскрывается от зноя переспевший плод. Как распускается бутон ночного цветка. Без хруста, без разрыва — тихо, влажно, неотвратимо. Из разрезов хлынула кровь — сначала густая, тёмная, гранатовая, с характерным удушливым запахом ферментов.

Но кровь Лео не пачкала её бёдра. Она вырывалась наружу бурыми канатами, которые прямо на лету меняли свою природу. Гемоглобин превращался в хлорофилл, плазма — в густой растительный сок, эритроциты — в крошечные, копошащиеся почки. Мокрыми, пульсирующими лианами его собственная венозная система расползалась по рёбрам, пуская отростки, присоски и усы. Из его открытой груди росли настоящие сочные стебли с яркими, изумрудными листьями, пахнущими прелой древесиной и тропическим дождём. Эти корневища обвивали запястья Имани, тянулись к исчезающему потолку, распускаясь чёрными, радиоактивными бутонами и белыми, пахнущими гарденией цветами.

— Ne tanga motema… — шептала она ему прямо в обнажённую ключицу. Голос был глубоким, гортанным, вибрирующим в её грудной клетке и передававшимся в его кости сквозь сплетение плоти. — Не закрывай сердце…

А те капли крови, что скатываясь вниз, превращаясь в нектар, вдруг натыкались на тьму и меняли цвет. Она становилась абсолютно чёрной, как киноварь из подземных штолен Катанги. И из каждой чёрной капли с нежным, телесным хлопком вылуплялись тени.

Лео почувствовал, как его венозные каналы наполняются тяжестью излучающего уранинита — такой же смолки, как та, что в сороковых годах в плетёных корзинах выносили на горбу полуголые безымянные шахтёры Шинколобве, чтобы позже она испепелила Хиросиму и Нагасаки. Его костный мозг стал ураном-238, медленно, с периодом полураспада в миллиарды лет, сползающим сквозь радий и полоний к стабильному, мёртвому свинцу-206. Радионуклидный распад испускал альфа-частицы прямо в его мысли.

Он проваливался сквозь пласты докембрийских сланцев, сквозь доломиты и медные жилы, касаясь затылком окаменевших костей первых гоминид, когда-то выпрямивших спину на этом плато. Казалось, сам вектор эволюции закольцевался: вирус не нёс гибель, он возвращал его плоть к изначальной пра-материи, к той доисторической супе, в которой атом урана впервые встретился с первой органической молекулой…

Тени. Они росли. Они дрожали и лопались.

Летучие мыши.

Огромные, слепые, покрытые сукровицей крыланы вылуплялись прямо из его разодранных вен, как птенцы из скорлупы: мокрые, судорожно хлопающие недоразвитыми перепонками. Через мгновение их кожистые крылья расправлялись, и твари с мерзким, пронзительным писком взмывали вверх, и вниз, облепляя тело Лео шуршащей, живой мантией, превращая его в их собственное гнездо. Они били его по векам, по губам, утыкались тупыми серыми мордами ему в шею и уголки рта, цепляясь когтями за мясо, выпивая его страх. Они целовали его сотнями слепых, дрожащих ртов.

Хлоп-хлоп-хлоп.

Звук кожистых крыльев нарастал, ритмизировался и сбивался, пока не превратился в сухой треск старого кинопроектора.

Стрекотание плёнки. Пыльный, прокуренный луч света, прорезающий мрак кинотеатра «Сан-Мартин» в Бостоне. Зима.

Лео семнадцать. Он сидит в прохладном, продавленном бархатном кресле предпоследнего ряда. Отца рядом уже нет — отец остался дома, у плиты, молча уставившись в латунную турку и смотря на снег, который не касался земли. Место слева от Лео пустует, как зияющая дыра в его собственной грудной клетке.

На экране Алан Паркер убивал человеческую душу. «Сердце ангела». Микки Рурк шёл по Новому Орлеану, среди стоячей воды, дохлых кур и грязи. Музыка текла тягучая, как патока. Потолочный вентилятор на экране крутился, нарезая воздух на ломти. Лео смотрел на экран, но целлулоид плавился, и там, в жутком сепия-мороке, он видел не Гарри Эйнджела. Он видел себя. Свои потерянные глаза, уверенные в том, что они расследуют чужое преступление, — и не знающие, что зло уже внутри, уже в крови, уже на четырнадцатой странице отчёта CONADEP.

А напротив, в луже жертвенной плазмы, танцевала Эпифани Праудфут. Тёмная кожа, белое платье, жажда, плоть. Лиза Боне смотрела с экрана и улыбалась — и это была улыбка Имани из бара в Киншасе.

Но плёнка дёрнулась, соскочила с бобины, кадр перевернулся и роли поменялись. Неожиданно, как в испорченной проекции. Теперь Имани была Гарри — с ножом в кармане, идущим по тёмным улицам. А Лео был Эпифани — привязанной к кровавой постели, мягкой, тёмной, открытой, задыхающейся от ужаса. А сверху на него, глазами Луиса Сайфера, смотрела она, очищая варёное яйцо своими длинными чёрными пальцами, пожирая его душу кусок за куском.

— Я знаю, кто ты, — шептала она с экрана, и звук шуршал в его собственных ушных раковинах.

Камера на экране приблизилась вплотную к затылкам зрителей. Лео оглянулся. В последнем ряду, через два кресла от него, сидел его дед — Эктор Гонзалес Эррера. Сухое лицо, тонкие белые губы. Глаза — две холодные, стеклянные пуговицы, вшитые в морщинистую кожу. Дед не шевелился, но его слова звучали прямо в мозжечке Лео, перекрывая стрёкот плёнки:

— Если не сделаешь это ты, Лео, то это сделают с тобой.

Стрёкот кинопроектора «Сан-Мартин» сливался с треском дозиметра в бараке, а тот, в свою очередь, перетекал в сухой, ритмичный стук печатной машинки Olivetti, на которой в Буэнос-Айресе в семидесятых составлялись списки desaparecidos — без вести пропавших.

Клац-клац-клац. Дзинь. Вжжжух.

Каждая буквенная литера, вбиваемая дедом в плотную бумагу, отзывалась выстрелами на «Ферме» и закипанием медно-кобальтовой эмульсии в его печени. Язык потерял способность различать вкус и звук: свинец мишени пах свежим персиковым парфюмом Шарлотты, а её предательский шёпот имел колориметрическую плотность растворенного в азотной кислоте тория. Все имена, которые он знал, которые помнил — Гарри, Эпифани, Луис, Саймон — просеивались сквозь пальцы Имани, как мелкий сухой песок со дна пересохшей реки Конго…

Её ногти снова вонзились в его спину, сдирая с него кожу вместе с бостонскими воспоминаниями. Острые, точные, неумолимые, они прочертили пути от лопаток до самых рёбер.

Запах старого кинотеатра сменился тошнотворно-сладкой вонью пролитого пива Budweiser, дешёвой марихуаны, опадающих осенних листьев Кембриджа и персикового парфюма.

Остин. Или Кембридж. Первый курс. Лео девятнадцать, он тяжело, пьяно шагал по деревянной лестнице студенческого дома, держась за липкие перила. Бас из динамиков на первом этаже бил в грудь тупо и ритмично — в точности как второе сердце, которое ещё не успело вырасти, но уже отбрасывало тень. В его горле стояло горячее предчувствие катастрофы. Он шёл за своим будущим. За Шарлоттой. Ее имя он носил на кончике языка последние три месяца: белая кожа, светлые волосы, карие глаза, первый поцелуй между стеллажами с книгами по молекулярной биологии.

Комната на втором этаже. Дверь приоткрыта.

Лео толкнул её.

Шарлотта была на кровати. Над ней тяжело, животно и ритмично двигался Саймон — широкоплечий ублюдок из команды по лакроссу. Их тела сплетались, как извивающиеся лианы в его собственной груди. Лео стоял в дверном проёме, парализованный видом потной, чужой работы. Он слышал влажные шлепки плоти, видел, как бледные пальцы Шарлотты впиваются в чужую веснушчатую спину.

Она повернула голову. Её глаза — пустые, стеклянные — встретились с его взглядом.

— Лео… — выдохнула она, но голос принадлежал не ей. Это был голос Имани: — Не бойся…

А Саймон медленно повернул к нему лицо. И под рыжей шевелюрой Лео увидел сухое, пергаментное лицо деда. Ледяные пуговицы глаз смотрели с мёртвым прищуром:

— Мир — это скотобойня, Лео. Если не сделаешь это ты…

Удар! Хлёсткие шлепки тел мгновенно превратились в плотный грохот выстрелов.

Так-так-так.

Запах пива и предательства выжгло резким, серным ароматом кордита и мокрой вирджинской сосны.

«Ферма». Густой, молочный туман полигона Кэмп-Пири. Лео лежал в жидкой грязи стрелкового коридора, сжимая в мокрых пальцах воронёный металл винтовки. Ему двадцать два. Приклад вбит в плечо.

— Перенос огня! Двойной в корпус, один в голову! — сухой, безжалостный голос отца бил по барабанным перепонкам больнее отдачи. В нём не было ни злобы, ни любви — только холодная геометрия ликвидации. — Считай до трёх! На «три» — спуск! Не думай, Лео! Цель — это просто мясо и физика!

Лео нажимал на спуск. Раз. Два. Три. Фанерный силуэт вдалеке дёрнулся и осел.

А сбоку, в тени сизой вирджинской сосны, на складном стуле сидел дед Эктор. В безупречном плаще, с тростью, набалдашник которой блестел в тумане.

— Убивай первым, Лео, — шелестел старик, и его голос глушил рёв автоматов. — Убивай до того, как они откроют рот. Сделай им больно, прежде чем они доберутся до твоей кожи.

Очередная мишень на рельсах выскочила из тумана. Лео вскинул ствол, палец сам надавил на железо, но мишень вдруг обрела объём. Это была не резина и не фанера. Это была Имани. Или Шарлотта. Или он сам — в сером костюме полевого врача.

Лео закричал, пытаясь сорвать палец со спуска, но судорога свела кисть. Винтовка билась в его руках, выплёвывая пулю за пулей в знакомое тело. Но вместо крови из пробитой груди мишени вырывались всё те же чёрные летучие мыши. Они неслись по траектории пуль обратно — прямо на Лео, врезаясь в его лицо, забивая рот, ноздри и уши мокрыми перепонками.

Лианы прорастали из-под земли Вирджинии, ломая трость деда, обвивая ноги отца, утягивая их обоих в гниющую, радиоактивную почву Верхней Катанги. Лео задыхался, кашлял, и из его собственного горла вместе с воздухом вылетали крошечные, дрожащие крылатые тени.

Имани лежала на нём.

Её тело — упругое, раскалённое, пропитанное потом — полностью прижало его к циновке. Её губы вонзились в его губы, язык — тёплый, шершавый, сильный — проходил по его нёбу, по его рёбрам, вылизывая вытекающую кровь. Боль от её зубов была такой ослепительной, что она разрушила сам концепт страдания, превратившись в звенящий, чудовищный экстаз.

Имани выпивала его прошлое — трусливую Шарлотту, холодного отца, мёртвого деда с его стеклянными глазами, запах старого кинотеатра и пороховую гарь «Фермы». Она пережёвывала его страхи, заменяя их своей тёмной, хтонической сутью.

Лео почувствовал, как в самом центре этого оргазма распада два его сердца — человеческое и вирусное — перестали биться невпопад. Второму сердцу больше не нужно было нарастать узелком под кожей. Оно не остановилось — оно растворилось, перелившись в первое. Они слились воедино. Два пульса ковались в один синхронный, невероятный поршень.

Единый удар.

Он был таким мощным, что фанера мишеней, плёнка Паркера, вирджинский туман и бетонные стены бункера разлетелись в пыль.

Резкий, глубокий вдох.

Тишина обрушилась на него, как опустившаяся на воду плита.

Ни крыланов. Ни лиан. Ни выстрелов.

Лео открыл глаза.

Свет, пробивающийся сквозь рассохшиеся щели в досках окна, был уже не утренним, а густым, янтарным, послеполуденным. Потолок — низкий, бетонный, со знакомыми пятнами селитры и трещиной, по которой полз маленький паук. Запах — сухой, чистый, с едва уловимой ноткой обугленного дерева и свежего кофе.

Он лежал на полу, на жёсткой циновке из пальмового волокна.

Он был абсолютно наг.

Лео медленно сел. Головокружения не было. Тошнота, ломота в суставах, ощущение стеклянной крошки в лёгких — всё исчезло. Тело ощущалось удивительно цельным, налитым густой, звенящей, но абсолютно послушной силой.

Он опустил взгляд на свою грудь. Руки инстинктивно пробежали по рёбрам, ожидая нащупать рваные раны, вырванное мясо или гибкие стебли.

Крови не было. Лиан не было.

Но кожа была отмечена. На ключицах, на плечах, вдоль рёбер — там, где в его бреду вырывались лианы и вонзались зубы, — алели едва заметные, нежные розоватые полумесяцы. Следы ногтей. Лёгкие, поверхностные отпечатки укусов. Они не кровоточили, они пульсировали тупым, ласковым теплом — как физическое доказательство того, что её прикосновения были реальны, пока его разум летал над безднами. Плотные перламутровые узелки под кожей полностью рассосались.

Лео прижал пальцы к грудине, замерев в ожидании.

Внутри мерно, глубоко и страшно, как двигатель океанского лайнера, бился единый, слитный пульс. Шестьдесят два удара в минуту. Без экстрасистол. Без гидравлических ударов. Без всего. Только сердце. Только пульс.

С улицы, сквозь рассохшуюся дверь, донеслись голоса. Звук доходил до него с кристаллической ясностью — будто бетонные стены истончились до папиросной бумаги.

— …оно того стоило? — это был голос Илунги. Глухой, вибрирующий от еле сдерживаемого напряжения.

— Я сделала то, что должна была сделать, — голос Имани прозвучал ровно, как течение глубокой реки на равнине.

— Он чужак, Имани.

— Он теперь не чужак, Илунга.

Лео поднялся с циновки. Его мышцы перекатывались под кожей плавно, как у хищника после долгой спячки. В углу лежала его оливковая униформа наёмника. Он натянул брюки, застегнул рубашку. Ткань скользила по свежим следам на теле, вызывая лёгкое, волнующее покалывание. Затянув шнурки на высоких ботинках, он бросил взгляд на своё правое запястье.

Медный браслет был тёплым. Живым.

Лео толкнул массивную деревянную дверь и вышел из полумрака бункера в ослепительный, раскалённый свет конголезского дня.

Имани сидела в тени, у импровизированного стола, сделанного из старого пня. На ней были те же поношенные джинсы и мужская рубашка с закатанными рукавами. Волосы чуть сырые от пота, лицо усталое, но удивительно светлое. Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, вернувшегося из неимоверно долгого пути: без лишних слов, с чистым узнаванием.

Рядом, у бетонной цистерны с водой, стоял Илунга, засунув руки в карманы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в тяжёлом взгляде уже не было прежнего откровенного недоверия. Только фиксация факта: он выжил.

Земля под ботинками Лео казалась ему — впервые за все эти дни — не чужой. Глина не была врагом. Джунгли вокруг не были тюрьмой.

Он подошёл к Имани.

Она не стала ни обнимать его, ни задавать вопросов. Она просто взяла с торчащего рядом пня эмалированную кружку и протянула ему.

Кофе. Чёрный, густой, с бархатистой горчинкой.

Лео взял кружку. Сделал глоток. Горечь обожгла язык, стекая в пищевод, заполняя остаточную пустоту в груди.

И в этой плотной горечи больше не было ни Бостона, ни «Фермы», ни Шарлотты, ни мёртвых глаз деда.

Была только эта земля. Только этот день. И только она.

Глава шестнадцатая. Траектория цели →
← Пролог