Феномен русской эмиграции: как изучали его раньше, и что интересует ученых сегодня?

Для человека, выросшего в СССР, «русское зарубежье» было чем-то вроде легенды — далекой, полузапретной и оттого особенно притягательной. Имена Набокова и Бунина, Рахманинова и Сикорского, «философский пароход» — все это словно сюжет из другого мира. Понадобились годы, чтобы эта легенда стала предметом серьезной науки: с конца 1980-х одна за другой открывались страницы, о которых раньше не говорили. Сегодня изучение русской эмиграции — это уже сложившаяся область со своими центрами, архивами и дискуссиями, но и у нее есть свои болевые точки. О том, как менялся подход к изучению русской эмиграции и что происходит с ним сегодня, порталу ПОИСК рассказывает кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН, исследователь русского зарубежья Николай Герасимов.

— Чем миграция в научном представлении отличается от эмиграции?

— Миграция — это зонтичный, родовой термин. Он предполагает просто перемещение людей из точки А в точку Б и охватывает очень широкий круг явлений. Внутри этого понятия есть термин «эмиграция» — выезд из страны.

Эмиграция — это когда человек покидает страну на определенных условиях и для него проблематично вернуться обратно. Это важный момент. Разница между эмигрантом и мигрантом состоит в следующем. Мигрант — это может быть рабочий, который приезжает на заработки: поработал, вернулся обратно, потом еще раз приехал, поработал, вернулся. Эмигрант, как правило, уезжает с мыслью, что скорее всего, уже не вернется — или вернется, но когда прежняя страна принципиально изменится, когда ее уже не будет или когда произойдут тектонические изменения в политике. Для эмигранта уход, выезд из страны — в какой-то степени экзистенциальный шаг: он перечеркивает свою жизнь, она уже не будет прежней. Для мигранта такого выбора нет, в том числе он может жить и на две страны.

— Существовала ли в России эмиграция как явление до Октябрьской революции?

— Да, безусловно. Ее иногда называют нулевой волной русской эмиграции. Под феноменом русской эмиграции, как правило, понимают прежде всего первую волну — эмиграцию после Октябрьской революции. Но еще до революционных процессов и даже до Первой русской революции, до 1905 года, этот феномен уже существовал, правда, в ограниченном масштабе: русские эмигранты появились в середине XIX века. Как правило, это были одиночки и прежде всего политические эмигранты, т.е. люди, настроенные оппозиционно к существующему режиму.

Яркий пример — Александр Герцен, типичный русский эмигрант: человек, который в 1847 году покинул Российскую империю, обосновался в Лондоне и стал издавать «Колокол» — периодическое издание, максимально оппозиционное и настолько популярное, что его читали император Александр II и его приближенные.

А как сформировавшееся явление нулевая волна эмиграции из России возникла в конце 80-х годов XIX века, а окончательно сложилась в конце 1890-х. Связано это было с целым комплексом причин.

Первое — еврейские погромы и рост антисемитизма в обществе, проблема черты оседлости. Огромное количество «русских евреев» покидало Россию: кто-то уезжал в Европу, но еще большая масса — в Соединенные Штаты Америки. Причем, и это тоже важно отметить, многие из них не были политизированы, то есть уезжали не только революционеры.

Второй момент — усилившаяся борьба с инакомыслием в самом широком смысле слова, в том числе инакомыслием религиозным. Пример такого рода — община духоборов. Это была христианская религиозная община, которая не подчинялась русской православной церкви и имела четко выраженные убеждения и, к слову, сильнейшим образом повлияла на мировоззрение Льва Николаевича Толстого. По мере того как Российская империя наращивала военную мощь и приближалась к русско-японской войне, духоборы выступали не просто с критикой церкви, но и с критикой милитаризма. Все дошло до того, что их пришлось буквально спасать от религиозных преследований и репрессий со стороны российского правительства. В итоге с 1895 по 1898 годы сотни людей были перевезены из России в Канаду совместными усилиями Льва Толстого, его единомышленников (толстовцев) и квакеров (религиозного общества «Друзей»). Также в этом деле важную роль играл теоретик анархизма Петр Алексеевич Кропоткин, англоязычные связи которого помогли духоборам найти новый дом в Северной Америке.

Третий фактор — поиски лучшей жизни, то есть трудовая эмиграция. Иногда это были художники, поэты, интеллектуалы, ученые, а иногда — простые люди, которые надеялись, что в Соединенных Штатах нужны рабочие руки. Многим казалось, что в США и Канаде платят больше. Насколько это был хороший выбор — вопрос сейчас очень спорный. Так что «нулевая волна» действительно существовала: с 1890-х годов до октября 1917 года.

— В чем уникальность именно российского преломления темы эмиграции?

— Тема эмиграции свойственна всем странам. Эмиграция происходила всегда. Множество эмигрантов породила, например, Великая Французская революция. Аристократы и просто люди, несогласные с режимом, боявшиеся террора, покидали Францию и, кстати, находили убежище в том числе и в Российской империи. Но что происходило дальше? Революция прошла, последовал наполеоновский период, часть эмигрантов возвратилась, в том числе и после поражения уже самого Наполеона.

Огромную волну эмиграции породил и Третий рейх: люди начали уезжать из Германии уже в начале 1930-х. Но после 1945 те, кто хотел, смогли в Германию вернуться.

Но российский сюжет в ХХ веке оказался совершено иным. Одним из первых вопросов, последовавших как реакция на появление Советской России, был: «Как долго они продержатся?» И вот тут были побиты все рекорды. На месте царской России, на базе вполне традиционной культуры Российской империи возникло государство с принципиально новыми порядками, взглядом на жизнь, на быт, с принципиально другой этикой, совершенно другой культурой… И оно просуществовало не 10, не 20, а более 80 лет…

Появление Советской России и позже Советского Союза — одно из самых важных событий XX века. Оно породило несколько волн эмиграции. Ни про какую другую страну мы не можем сказать, чтобы люди эмигрировали целыми волнами в зависимости от исторического периода бытия этого государства. Уже это говорит об уникальности темы. При этом трудно вспомнить, какая еще страна породила бы несколько волн эмиграции так, чтобы это стало еще и специфической темой в массовой культуре. Думаю, уникальность этой темы сводится к уникальности самого Советского Союза.

— Кто и как изучал русскую эмиграцию до 1991 года?

— Здесь можно выделить несколько этапов. После Октябрьской революции русскую эмиграцию действительно изучали, но это были не академические исследования, а работа спецслужб. Советские спецслужбы использовали интеллектуалов для мониторинга ситуации: люди покинули страну — и что они там замышляют? Эмигранты воспринимались как потенциальные враги, а российское зарубежье — как потенциально враждебный феномен, за которым нужно внимательно следить. Это продолжалось примерно с 1917 года вплоть до периода так называемой «оттепели», то есть до начала 1960-х.

К 70-м годам появляются первые академические работы, посвященные философам, покинувшим Россию, в том числе русским религиозным философам. Здесь можно вспомнить, например, книгу Валерия Кувакина о Николае Бердяеве: это была кандидатская диссертация 1970 года, а книга вышла в 1976-м. Таким образом, уже в 70-м году появляются первые академические исследования на тему русской эмиграции. Однако они носили критический характер: философия и литература российского зарубежья обвинялась в мелкобуржуазности и тому подобном. Но все-таки, в отличие от работы спецслужб, это были уже научные исследования. Хотя работа спецслужб с этой темой, конечно, тоже шла своим чередом.

Следующий импульс — гласность конца 1980-х годов и либерализация многих процессов, «горбачевская» эпоха… Архивы открываются, и филологи обнаруживают, что, оказывается, помимо Ивана Бунина и Владимира Набокова было огромное число других писателей — Гайто Газданов, Борис Поплавский и т.д. Выясняется, что у Цветаевой был эмигрантский период, по-своему интересный и заслуживающий внимания. Причем тогда критика уже была необязательна: если вы пишете про Бунина, Набокова или Бердяева, уже не нужно приписывать, что это мелкобуржуазная литература или философия. Хотите — пишите, не хотите — ничего страшного. Этот период с 1985 по 1991 год можно обозначить как шок: для литературоведов, для историков, для исследователей философии в том числе. Люди просто не знали, что делать с этим массивом знаний и данных. Причем постепенно стали появляться уже не только научные исследования, но и научно-популярная литература о русской эмиграции, доступная широкому читателю, и для общества это тоже было совершенно невероятным.

В СССР до 1991 г. одним из главных исследователей русской эмиграции был Олег Николаевич Михайлов. Он переписывался с писателем-эмигрантом Б.К. Зайцевым и племянницей И.С. Шмелева Ю.А. Кутыриной. В эмигрантской среде, кстати, тоже были исследователи Российского зарубежья. Например, Н.А. Струве, племянник философа П.Б. Струве.

В Европе в это время темой русских эмигрантов занимались специалисты-слависты. Например, Рене Герра (René Guerra) и Жорж Нива (Georges Nivat).

Таким образом, изучение русской эмиграции прошло ряд совершенно непохожих друг на друга этапов: от изучения в рамках мониторинга спецслужб, к оттепельному сюжету, когда оно изучалось фрагментарно и с обязательным критическим взглядом, и далее к периоду с 1985 по 1991 год, когда в обществе произошел культурный шок.

— А что изменилось в исследованиях после 1991 года?

— До 91-го года действительно был культурный шок, и это был период, когда исследования чаще всего сводились к беглому поверхностному анализу: люди просто читали и очень быстро делали выводы, выдвигали гипотезы, тут же выдавали теории, в общем-то, не очень их проверяя. С 1991 года начинается более серьезное, углубленное изучение феномена. Прежде всего, формируются отдельные кафедры, школы в академической среде и научные центры, которые занимаются именно феноменом русской миграции — связано ли это с филологией, связано ли с эмиграцией вообще. Здесь имеет смысл сказать о деятельности Александра Солженицына и Никиты Струве, которые основали издательство «Русский путь», а далее вместе с Виктором Москвиным основали Дом русского зарубежья. Там же есть и научный центр, который изучает феномен русской эмиграции.

В это время, на мой взгляд, стали появляться лучшие специалисты по эмигрантской культуре. Прежде всего, я имею в виду Олега Анатольевича Коростелева, всемирно известного исследователя издательского дела русских диаспор, филолога и публикатора. Он тоже работал в научном центре Дома русского зарубежья. Мне посчастливилось работать с ним вместе с 2012 по 2020-й. В 2000 годы Андрей Александрович Бабиков становится, пожалуй, лучшим набоковедом России (сейчас он занимается полным собранием сочинений Набокова для издательства Corpus).

Если говорить об интеллектуальной или духовной оптике взгляда, то в советское время на русское зарубежье в целом смотрели как на нечто плохое. Эмигрантов воспринимали как потенциальных предателей, как аристократов и их детей, которые уже забыли Россию… А в лучшем случае как своеобразных «динозавров», носителей культуры Российской империи, которой уже нет, а они все еще есть и непонятно, кому нужны.

А с 1991 года российское зарубежье стало рассматриваться как некая Атлантида. Была великая цивилизация — Российская империя, и часть этого общества была вынуждена покинуть ее или Советский Союз — если говорить о феномене 1922 года, о массовой депортации и высылке людей, многие из которых на самом деле хотели остаться в Советском Союзе, но их сочли ненужными и опасными… С началом нового, постсоветского периода пришло ощущение того, что это все формирует некую Атлантиду, что-то великое, и вот теперь мы возвращаем себе эту Атлантиду обратно, открывая новые имена, новые подробности. Это был период некого оптимизма: каждый второй писатель — это обязательно или второй Бунин, или второй Набоков, каждый ученый или изобретатель — как минимум, Сикорский или Зворыкин.

В нулевые годы этот взгляд сменился на более реалистический, когда оптимизм спал, и стало ясно, что не каждый в российском зарубежье был Буниным и Набоковым или Сикорским и Зворыкиным. В том числе стало более ясным, например, отношение русских эмигрантов к проблеме Второй мировой войны: кто-то сочувствовал Советскому Союзу, но кто-то и открыто поддерживал Гитлера.

— Как менялся сам предмет изучения русской эмиграции?

— Если суммировать: от изучения культуры интеллектуалов, крупных миграционных процессов, политики, истории больших периодических изданий — к повседневной жизни русского мигранта. Раньше российские ученые хотели исследовать культуру интеллектуалов, либо крупные миграционные процессы, либо политику, либо историю больших периодических изданий. Но сегодня быт, повседневность тоже стали предметом прицельного исследования. Постепенно к историкам, филологам и философам подключаются социальные антропологи: поскольку есть уже огромный массив данных, можно использовать существующие антропологические подходы, доступные нам воспоминания эмигрантов, мемуары, дневники, чтобы восстановить этот быт во всех деталях. Это не означает, что раньше этим никто не занимался, но, по крайней мере, как я сейчас это вижу, это стало более популярным для российских ученых.

— Мемуары — один из самых популярных ресурсов историка. Если эмигрант пишет о родине, он пишет о прошлом или о себе?

— Это действительно один из популярных ресурсов историка, но часто это очень ненадежный источник. В период культурного шока 1985–1991 годов многие ученые действительно смотрели на мемуары как на истину, полагая, что, наверное, вот так все и было. Если человек пишет так у себя в дневнике — он же не будет врать? Зачем ему это?

Сейчас, разумеется, уже сформировалась адекватная культура исторической критики источника. То, что написано в дневнике или в мемуарах, которые, как правило, пишутся задним числом, — это воспоминания, где человек пытается иногда идеализировать собственное прошлое. И о чем он пишет — сложно сказать. С одной стороны, автор пишет о себе и о прошлом, но может при этом ставить перед собой совершенно разные цели.

Возьмем такую фигуру, как Владимир Ильин, российский философ, эмигрант. У него в дневниках, к примеру, сказано, что в эпоху оккупации Парижа он периодически ездил в Берлин в командировку в научных целях. Часть исследователей считает: ездил и ездил, что такого? Но представьте себе, идет война, вы живете на территории оккупированного Парижа и вместе с тем спокойно перемещаетесь по Третьему рейху, а при этом ваша жена еще и еврейка. Так что неудивительно, что есть другая часть исследователей, которая полагает, что присутствовало сотрудничество с немецкими спецслужбами. И в таких условиях не только мемуары — даже дневник пишется так, чтобы в случае чего на допросе можно было доказать: я ни в чем не виноват. Причем неважно, как повернется история.

Поэтому когда эмигрант пишет о родине и о себе, но, как правило, имеет в виду и то, что будет, когда это все прочитают. Так что огромное число мемуаров, которые к нам попадают, современным исследователям приходится без преувеличения дешифровывать, чтобы понять, что на самом деле имелось в виду.

Беседовала Валерия Стопичева

Изображение на обложке: Magnific