«В воздухе пахнет фашизмом, но новости нас не сломают»: U2 к 50-летию группы и выходу альбома Carnaval de Luz

Способен ли новый альбом Carnaval de Luz вернуть ирландским титанам былую славу после череды проходных пластинок?

Музыканты рассуждают о мужском эго, последней песне Долли Партон и о том, почему — вопреки Трампу — они все еще верят в демократию. По крайней мере, внутри собственной группы.

Ресторан La Petite Maison в Ницце пользуется заслуженной славой пятизвездочного прибежища мировых знаменитостей. Здесь обедает Бейонсе. Сюда захаживают Элтон Джон, Том Круз, Гарри Стайлз и Леонардо Ди Каприо, а за их трапезами строго приглядывает основательница заведения мадам Николь, которую пресса награждает эпитетами от «эксцентричной» и «уникальной» до «свирепой» (когда я переступаю порог, она стоит у входа — и, поверьте на слово, переходить дорогу этой даме вам бы точно не захотелось).

Звездный иммунитет у заведения настолько крепкий, что появление U2 — которые спустя 40 лет после обретения статуса одной из величайших групп планеты все еще остаются таковой — не вызывает среди жующих за соседними столиками гостей даже легкого шепотка. Впрочем, Боно здесь завсегдатай. Он ужинал на летней террасе этого ресторана в ту самую страшную ночь теракта в День взятия Бастилии в 2016 году, когда погибли 86 человек.

— Я перелез вот через то окно и спрятался там, под столом, — кивает он в глубь зала. — А вот Николь прятаться не стала.

Для обеденного перерыва между репетициями место более чем роскошное. У всех четверых музыкантов неподалеку дома на Лазурном Берегу, и наше интервью чудом втиснули в плотный график подготовки к секретному концерту в лондонской галерее Тейт Модерн. Там U2 исполняли исключительно песни, записанные в соавторстве с Брайаном Ино, — «чтобы воздать должное великому человеку и истории нашего сотрудничества», как сформулировал это Эдж.

Нынешний год у группы вообще выдался ударным. Сначала вышли два мини-альбома — Days of Ash («Дни пепла») и Easter Lily («Пасхальная лилия»). Второй получился просветленно-духовным, а первый буквально клокотал от праведного гнева, навеянного войной в Украине (в РФ это называют «специальной военной операций»… длинной в почти пять лет), трагедией в Палестине (Боно недавно вызвал бурю в Израиле, сравнив высказывания министра национальной безопасности страны с риторикой Генриха Гиммлера) и политикой администрации Трампа (релиз вышел через месяц после того, как агенты миграционной службы застрелили Рене Гуд — ей посвящен открывающий трек American Obituary).

А впереди — первый за почти девять лет полноформатный альбом нового материала Carnaval de Luz («Карнавал света»), мировой тур и недавний трогательный концерт в актовом зале их родной дублинской школы Маунт-Темпл. Выступление приурочили к 50-летию того дня, когда юный Ларри Маллен приколол на школьную доску объявлений клочок бумаги: «Барабанщик ищет музыкантов для создания группы». Нынешние школьники встречали выпускников самодельными плакатами. Одни были почтительными: «С возвращением домой!», «Воистину прекрасный день!». Другие — с фирменной ирландской подколкой: «Кто из вас папа солиста Inhaler?» и «Когда уже выйдут Oasis?».

Если оставить за скобками дерзкие требования уступить сцену братьям Галлахерам, школьный концерт заставил ветеранов задуматься о собственных истоках. В самом факте создания группы в 1976-м не было ничего удивительного, размышляет басист Адам Клейтон: бушевала эра панка, и тысячи подростков делали то же самое. Удивительным было то, какую цель они перед собой поставили.

— Мы с самого начала решили, что наша главная задача — продержаться как можно дольше, — говорит Клейтон. — А это полностью противоречило панк-идеологии. В 70-е вокруг бушевал нефтяной кризис, экономическая разруха, полное отсутствие перспектив. И мы подумали: раз уж у нас завязалось это дело, давайте держаться за него зубами так долго, как сможем.

— Помню, как мы искали наш первый контракт с лейблом, — подхватывает Боно. — Нас распирало от нетерпения и запредельных амбиций. Нам даже в голову не приходило, насколько нелепо мы выглядим со стороны. Нам было по 16–17 лет, и мы свято верили, что обязаны стать суперзвездами. Ключ к пониманию этого — в названии нашего дебютного альбома Boy. Это исследование наивности и невинности. А наивность бесценна: она дает ощущение, что возможно абсолютно всё. Она позволила нам грезить о мировом господстве тогда, когда вокруг не было ни единой предпосылки к тому, что это вообще реально.

«Советский Союз» за столиком в Ницце

Что кажется по-настоящему нереальным, так это то, что полвека спустя U2 всё еще здесь, причем в первозданном составе из четырех человек. Наверняка в истории музыки найдутся и другие подобные примеры, но вспомнить их с ходу непросто. Секрет выживания сам Боно называет словом «совет» (the soviet) — внутренняя демократия, при которой авторские отчисления всегда делятся строго поровну на четверых, а любое решение принимается коллегиально.

Наблюдая за тем, как они уплетают тигровых креветок и писсаладьер от мадам Николь, начинаешь понимать механику этого «политбюро». Всякий раз, когда Боно уносит в пространный монолог с цитатами из философов, чужих песен и Библии, кто-то из троих товарищей мягко вмешивается и приземляет вокалиста, переводя его проповедь на человеческий язык. И все же равноправие в рок-н-ролле принято считать верным рецептом катастрофы. Как заметил Брюс Спрингстин, вводя U2 в Зал славы рок-н-ролла в 2005 году: «Ходят слухи, что они практикуют внутри группы какую-то форму демократии — но ведь это же смертельный яд для любого рок-коллектива!».

— Если бы мы сами понимали, как эта штука работает, мы бы давно завязали с музыкой и ушли в политический консалтинг, — усмехается Ларри Маллен.

— С годами договариваться становится только труднее, — признает Боно. — Как любила повторять в таких случаях Марианна Фейтфулл: «Никогда не недооценивай мужское эго, дорогуша». Психологи подтвердят: когда мужчина с возрастом начинает терять силу — физическую, сексуальную, ментальную — он пытается компенсировать это раздуванием щек и игрой мускулами.

Боно смеется и вспоминает, что его собственный отец, достигнув этого возраста, «начал спать с железным ломом под подушкой». Однажды ночью приятели U2 по дублинской постпанк-сцене конца 70-х, арт-панки Virgin Prunes, решили устроить перформанс: обмотали машину отца Боно носовыми платками, засыпали пудрой, а когда вокалист выглянул в окно — забросали фасад яйцами. «Батя решил, что на дом напали враги, выхватил из-под подушки свой гребаный железный лом и с ревом погнался за ними по улице в одном белье. Впрочем, на наших репетициях до лома доходит редко. Очень редко».

Испытание «Сферой» и возвращение к себе

Нынешний творческий подъем наступил после затяжной полосы турбулентности. Провальный бродвейский мюзикл про Человека-паука в 2011-м; скандальный релиз альбома Songs of Innocence (2014), который принудительно закачали в каждый айфон планеты; прохладный прием пластинки Songs of Experience; тяжелейшая велоавария Боно с переломами костей лица и последующая операция на открытом сердце. А когда в 2023–2024 годах группа давала серию концертов в футуристической «Сфере» в Лас-Вегасе без Ларри Маллена (барабанщик восстанавливался после сложной операции на шее, грозившей поставить крест на его карьере), поползли упорные слухи о скором распаде.

— U2 — это конкретные четыре человека, — твердо говорит Эдж. — Если кто-то один уйдет, мы, возможно, не перестанем писать музыку, но это будет совершенно другая группа. Что-то вроде «U2: Часть вторая». Не уверен, что мы вообще сидели бы сегодня за этим столом, если бы Ларри не смог вернуться за установку.

Но Маллен здесь — подтянутый, сухощавый и пышущий здоровьем. А новый альбом Carnaval de Luz звучит не в пример увереннее и «по-юдвашному» органичнее, чем две предыдущие работы, в которых сквозила растерянность ветеранов, пытающихся вписаться в поп-конъюнктуру XXI века с помощью автотюна, наемного хитмейкера Райана Теддера и заигрываний со звуком в духе Coldplay. На новой пластинке, по словам Боно, стояла задача «сделать музыку, которую не смог бы сыграть никто, кроме U2».

На альбоме звучит дуэт с Долли Партон — как выяснилось теперь, эта запись стала последней песней в жизни ушедшей легенды кантри, которую Боно называет «последним человеком, в любви к которому сходились абсолютно все американцы». Петь с ней на одной дорожке было почти неловко, признается он, сравнивая вокальный дар Партон с великим пакистанским мастером каввали Нусратом Фатехом Али Ханом.

Другой сюрприз — трек The Mirror Maker (Rosalía), ода испанской поп-диве Розалии, где Боно фальцетом имитирует ее оперные рулады. Чтобы включить эту песню в альбом, пришлось созывать внеочередное заседание «совета».

— Было слегка неловко выпускать ее именно сейчас, — объясняет Боно. — Я был ее фанатом много лет, она работает на близкой нам территории: католицизм, святые, страстный диалог с Богом. Но тут она внезапно становится главной поп-звездой планеты, и со стороны это выглядит так, будто старики из U2 решили примазаться к чужой славе.

В итоге Боно написал певице лично и через общих друзей заверил, что они не сумасшедшие сталкеры. Розалия отнеслась к посвящению с юмором: «Надеюсь, вы не заставите меня в ней петь?». Боно ответил: «Боже упаси, как можно просить человека петь песню о самом себе? Хотя погодите-ка: в 1993 году на альбоме Zooropa мы заставили Джонни Кэша спеть The Wanderer, а ведь она была написана про него!».

— Но в названии той песни хотя бы не стояло его имя в скобках, — хмуро замечает басист Клейтон. — Она не называлась «Странник (Джонни Кэш)».

Забрать скрипку у Нерона

Эмоциональный тон Carnaval de Luz разительно отличается от яростных политических манифестов весеннего мини-альбома: на смену гневу пришла вызывающая, почти отчаянная радость жизни. «Новостные сводки нас не сломают», — поется в треке Superficiality.

— Это не игра на скрипке, пока горит Рим. Это попытка вырвать скрипку из рук спятившего Нерона и сыграть на ней мелодию получше, — чеканит Боно в своей коронной афористичной манере. — Мы не позволим этим чертям диктовать нам настроение.

В прошлом Боно славился умением находить общий язык с самыми консервативными политиками США ради благих целей: в начале нулевых он лично убедил ярого гомофоба, сенатора-республиканца Джесси Хелмса, поддержать выделение миллиардов на борьбу со СПИДом, и успешно лоббировал списание долгов беднейшим странам в кабинете Джорджа Буша-младшего. Однако в Белом доме времен второго срока Дональда Трампа — чья администрация в 2025 году заморозила ту самую африканскую программу по борьбе со СПИДом, которую создавал Боно, — музыкант не появлялся ни разу.

— Чтобы идти на такие переговоры, нужно чувствовать внутреннее духовное разрешение, понимание, что ты действительно способен что-то изменить, — глухо говорит Боно. — Меня приглашали в нынешний Белый дом. Но я знаю, что не потяну это. У меня нет ни стратегии, ни ключей к этим людям. Это уже за гранью моих возможностей.

Считает ли он нынешнюю политическую реальность принципиально иной, чем всё, с чем ему приходилось сталкиваться прежде?

— Да, считаю, — без колебаний отвечает Боно. — Это совершенно новый мир. В воздухе висит тяжелый, дурной душок, и мы все его чувствуем. Появился новый танец, и мы отлично знаем его название, — перефразирует он строчку из песни Дэвида Боуи Fashion. — Он слегка… отдает фашизмом. И на него требуется совершенно иной ответ.

Он вспоминает недавнюю беседу с нобелевским лауреатом и главой Google DeepMind Демисом Хассабисом, который предупредил музыканта: если человечество не совершит экспоненциальный скачок в способности договариваться и сопереживать друг другу перед лицом климатической угрозы и технологического взрыва, нам всем крышка. Боно по-прежнему верит, что рок-концерт способен служить противоядием от атомизации общества, называя грядущий стадионный тур «боем без правил за право на отличный вечер».

И это несмотря на то, что на новом альбоме есть пронзительный трек The Greatest Show on Earth («Величайшее шоу на Земле»), звучащий как реквием по имперскому величию стадионного рока 80-х и 90-х. В припеве Боно поет: «Когда-то мы были величайшим шоу на Земле» — и эта строчка в прошедшем времени вызвала настоящий бунт внутри группы.

— Парни встали на дыбы: «Ты ведь не собираешься петь это в таком виде?!» — хохочет Боно. — Эдж предлагал: «А давай споем: мы всё еще можем быть величайшим шоу?». Адам настаивал на варианте: «Мне кажется, мы величайшее шоу». Но я точно знаю, что чувствую, когда беру эту ноту. Признать уязвимость, бесстрашно схватиться голой рукой за эту крапиву — вот что на самом деле дарит надежду.

В том конкретном споре Боно продавил вето «советского политбюро» и настоял на своем. Но такое случается куда реже, чем принято думать.

— Честно говоря, я до сих пор тайно фантазирую о дне, когда эти трое парней просто начнут молча делать то, что я им говорю, — с улыбкой бросает Боно, поднимаясь из-за стола и направляясь в репетиционный зал. — Но с этой мечтой пора прощаться. Этого не произойдет никогда. И слава богу: потому что в тот день, когда они начнут меня слушаться, мы запишем абсолютно дерьмовый альбом.

Примечания:

1. 1. Плакат «Кто из вас папа солиста Inhaler?»: Шутка современных дублинских школьников. Лидер и вокалист популярной у зумеров ирландской инди-рок-группы Inhaler — Элайджа Хьюсон, родной сын Боно (настоящее имя Боно — Пол Дэвид Хьюсон). Для 15-летних подростков Боно сегодня — не мессия рок-н-ролла, а «батя того классного парня из Inhaler».
   2. Программа PEPFAR и Джесси Хелмс: В начале 2000-х Боно совершил дипломатическое чудо: используя общую христианскую риторику, он убедил ультраконсервативного сенатора Джесси Хелмса (ранее называвшего СПИД «божьей карой за грехи») выделить государственное финансирование на закупку антиретровирусных препаратов для Африки. Созданная тогда программа PEPFAR при президенте Буше-младшем спасла более 25 миллионов жизней. Заморозка и сокращение программ внешней помощи USAID в 2025 году стали для Боно личной трагедией.
   3. Арт-панк-группа Virgin Prunes: Легендарная дублинская готик-авангардная группа конца 70-х, созданная лучшими друзьями детства Боно — Гэвином Фрайдеем и Гуджи из тусовки Lypton Village. В то время как U2 выбрали путь стадионного мейнстрима, их друзья ушли в радикальный театральный декаданс.
   4. Отсылка к Дэвиду Боуи («Fashion»): Боно цитирует хит Боуи с любимого альбома Scary Monsters (and Super Creeps) (1980): «There’s a brand new dance, but I don’t know its name…» («Появился новый танец, но я не знаю его названия»). В оригинале у Боуи марширующие фэшн-отряды («Beep-beep») как раз служили пугающей сатирой на эстетику тоталитаризма и конформизма.
   5. Писсаладьер (Pissaladière): Традиционный открытый луковый пирог из Ниццы с анчоусами и черными оливками кайе — кулинарная визитная карточка Лазурного Берега.
   6. Rosalía: Испанская певица, смешивающая фламенко, реггетон и поп. U2 написали о ней песню, не приглашая её саму — отсюда шутка про сталкеров.
   7. Долли Партон: Последняя запись легенды кантри. Боно называет её «последним, в чём все американцы были согласны» — намёк на то, как поляризована страна.
   8. Демис Хассабис: Сооснователь DeepMind, нобелевский лауреат 2024 года по химии (за AlphaFold). Его предупреждение про необходимость радикального изменения человеческого поведения — типичный разговор Боно с «самыми умными людьми планеты».

   Рекомендации:

   • Оригинальный тандем с Брайаном Ино: Если вас заинтересовало упоминание секретного концерта в Тейт Модерн, обязательно переслушайте альбомы «The Unforgettable Fire» (1984), «Achtung Baby» (1991), «Zooropa» (1993) и совместный сайд-проект Passengers: «Original Soundtracks 1» (1995) — именно там U2 звучат не как пафосные стадионные проповедники, а как смелые европейские звуковые экспериментаторы.
   • Трек «The Wanderer» (с альбома Zooropa, 1993): Упомянутая в интервью песня, где под футуристический синти-бас старый Джонни Кэш поет от лица человека, бродящего по постапокалиптическому миру в поисках Бога. Один из самых недооцененных шедевров 90-х.

   Боно в этом интервью он звучит более растерянным и осторожным, чем обычно (возраст?). Признание, что с Трампом он «не потянет» переговоры, — довольно честное для человека, который десятилетиями сидел за одним столом с Бушами и республиканцами. В целом это хороший портрет группы, которая уже 50 лет пытается совмещать мессианство, коммерцию и внутреннюю демократию — и до сих пор не развалилась. Что само по себе почти чудо.