Повар, вор, Луна и каннибализм: театральная гастро-притча «Фуси» возвращает кино его рукотворную душу

«Фуси: Четыре праздничных пира» (Fuxi: Four Tales of Feasting) — банкет, где едят хвосты, духов и саму историю Китая.

После триумфа своей трехчасовой театрализованной фрески «Новый старый спектакль» (призер фестиваля в Локарно 2021 года) сычуаньский режиссер, драматург и художник Цю Цзюнцзюнь возвращается в павильон со второй порцией изысканных кинематографических деликатесов. Его новая работа — «Фуси: Четыре праздничных пира» — предлагает зрителю роскошный банкет из мифов, истории и кулинарии, сервированный за вполне щадящие по фестивальным меркам два с четвертью часа.

Слово «фуси», как любезно поясняют открывающие титры, в архаичном китайском языке может служить как существительным (изысканное яство), так и глаголом — процессом смакования этих самых деликатесов. Фильм охватывает более двух тысяч лет китайского бытия сквозь призму четырех знаковых трапез. Но не ждите этнографического реализма в духе передач National Geographic: Цю Цзюнцзюнь выстраивает на экране причудливый барочный балаган, где вода изображается колыханием синей шелковой ткани, холмы сколочены из фанеры с зелеными разводами, а актеры в нелепых костюмах без тени смущения играют небесные светила и бродячих псов.

Театр живой материи

Именно здесь возникает мгновенная, поразительно точная ассоциация с шедевром Питера Гринуэя «Повар, вор, жена и её любовник» (The Cook, The Thief, His Wife & Her Lover, 1989). Как и у Гринуэя, действие «Фуси» принципиально заперто в вызывающе искусственных, герметичных студийных декорациях. Подобно тому, как великий британец превратил ресторан La Hollandeise в грандиозную метафору государства, плоти, распада и культуры, Цю Цзюнцзюнь превращает свои банкетные столы в место встречи живых, мертвых и бессмертных. Здесь еда — это не просто калории; это ритуал, политика, сакральная жертва и акт экзистенциального неповиновения. Да, тот же культ еды как театра власти, смерти и избытка. Только вместо каннибализма среди английских аристократов / уголовных авторитетов — поедание бабушкиного хвоста в каменном веке и пир духов над рисовой кашей. Гринуэй бы оценил.

Сюжетно новеллы практически не связаны друг с другом, напоминая эстетику дель арте с ее постоянным разрушением «четвертой стены». Объединяющим каркасом служит мета-рамка: съемочная группа снимает кино о кино, а за суетой смертных наблюдают олицетворенные Солнце и Луна — актеры с исполинскими головными уборами в виде светил, качающиеся на бутафорских качелях среди пенопластовых гор.

Четыре перемены блюд

• Курс первый: «Фуси предков». В доисторические времена первобытные люди еще щеголяли длинными обезьяньими хвостами. Хвост считался священным подношением, предназначенным для съедения в самые торжественные моменты жизни. Умирающая матриарх племени (ее с плутовским обаянием играет культовый актер Ли Каншэн — бессменная муза тайваньского гения Цай Минляна — в парике из бельевых веревок) берет бутафорский топорик, деловито отрубает собственный хвост, рубит его на манер бычьих хвостов и варит для соплеменников наваристый суп. Акт ритуального автоканнибализма выглядит на удивление аппетитно, если вас не смущает сама концепция поедания бабушки.
• Курс второй: «Царский фуси». Эпоха зарождения земледелия. Четвертый правитель древней Сычуани, царь Ван (мифический Дуюй), отрекается от престола, оборачивается кукушкой и воспаряет в нарисованные небеса на грубых тросах. Однако зов желудка сильнее метафизики: раз в год пернатый монарх прилетает обратно в деревню, чтобы отведать праздничных угощений, приготовленных подданными (среди которых вновь мелькает Ли Каншэн в роли почтенной старухи). Рассказчиком в этой главе выступает одомашненный пес, озвученный лично режиссером.
• Курс третий: «Фуси литератора» (драматургическая вершина фильма). В условном 1997 году, обозначенном светящимися картонными небоскребами, за роскошным столом собираются четверо потусторонних духов: Проводник душ в загробный мир, водяной дух Якша, старуха Сонная Грезы и лисица-оборотень в человеческом теле. Они предаются воспоминаниям о жизни великого поэта, диссидента и легендарного гурмана эпохи Сун — Су Дунпо (Ли Хунчи), чья кристальная честность регулярно доводила его до ссылки. Каждое подаваемое блюдо воскрешает эпизод из его биографии. На фоне подчеркнутой условности декораций съемка кулинарных процессов поражает гиперреализмом: шкворчащая на раскаленной сковороде свиная грудинка (та самая легендарная свинина «Дунпо») и сочащийся острым сычуаньским перцем пареный судак вызывают мгновенное слюноотделение, а использование костей ягнячьего хребта становится щемящей метафорой нищеты и скитаний изгнанника.
• Курс четвертый: «Фуси побратимов». Начало XX века, крах империи Цин. Мальчик-слуга сбегает с кухни господского дома и прибивается к тем же загробным духам. Вместе они учатся варить идеальную рисовую кашу (конджи) — блюдо бедняков, требующее главного философского ингредиента: терпения и братской солидарности.

Рукотворная роскошь против алгоритмов

В финале режиссер подводит черту под многовековой летописью с истинно народной, грубоватой сычуаньской прямотой: «Мы едим, мы испражняемся, и на этом всё — как и тысячи лет назад».

В эпоху, когда кинопроизводство любого масштаба стремительно зарастает бездушной графикой, хромакеем и пластиковыми ИИ-генерациями, каждый кадр фильма Цю Цзюнцзюна воспринимается как штучный предмет антикварной роскоши. Режиссер сам выступил художником-постановщиком, костюмером и монтажером. Его тактильный, картонно-шелковый кинематограф дышит запахом свежей масляной краски, театрального дыма, жареного чеснока и жгучего сычуаньского перца.

«Фуси» — это упоительное визуальное пиршество для синефилов, напоминающее нам о том, что подлинная магия кино рождается не из терафлопсов видеокарт, а из человеческой фантазии, ручного ремесла и общей тарелки супа, разделенной у костра. Садиться за просмотр рекомендуется с открытым сердцем и непременно на сытый желудок (уж если стошнит, то стошнит).

Примечания:

1. Гринуэевские параллели:
   • Павильонная живописность: Оба режиссера пришли в кинематограф из станковой живописи (Цю — потомственный художник, Гринуэй начинал как живописец). Они мыслят не монтажными склейками, а сложными фронтальными мизансценами, словно оживляя театральные задники и старинные гравюры.
   • Еда как язык культуры и смерти: И у Гринуэя, и у Цю трапеза рифмуется с погребением. Поедание любовника у Гринуэя — акт трагической любви и мести; поедание хвоста бабушки у Цю — древний ритуал преемственности поколений.
   • Цветовая драматургия: Использование локальных цветовых пятен и условного света подчеркивает, что перед нами не реальность, а философская притча.
2. Кто такой Цю Цзюнцзюнь (Qiu Jiongjiong)?
   Режиссер родился в семье актеров сычуаньской традиционной оперы (сицюй). Отсюда его специфический метод: в китайской опере нет реалистичных декораций. Всадник обозначается хлыстом в руке, река — колыханием флагов, полет — прыжком со стула. Цю перенес эту многовековую сценическую условность в киноязык авторского артхауса.
3. Ли Каншэн (Lee Kang-sheng) и гендерный травестизм:
   Появление Ли Каншэна (иконы медленного фестивального кино Тайваня) в женских старческих ролях — не случайная шутовская выходка. Это дань уважения китайской опере, где до XX века все женские роли (дань) традиционно исполнялись мужчинами (вспомните фильм «Прощай, моя наложница»).
4. Су Дунпо и кулинарный культ свинины «Дунпо» (东坡肉):
   Су Ши (Су Дунпо, 1037–1101) — реальный исторический гений Китая, поэт, каллиграф и государственный деятель. Будучи сослан в провинцию Хуанчжоу из-за критики двора, он заметил, что свинина там стоит гроши, так как знать ее презирает, а бедняки не умеют готовить. Поэт разработал рецепт длительного томления свиной грудинки с шаосинским вином, имбирем и сахаром до консистенции тающего во рту желе. Блюдо стало национальным достоянием Китая.
5. Царь Дуюй (Кукушка):
   Дуюй (царь Ван) — правитель полумифического царства Шу, научивший сычуаньцев искусству ирригации и сева риса. По легенде, умерев (или отрекшись от власти), его душа обратилась в кукушку. Весной ее крик напоминает крестьянам: «Пора пахать!».

Рекомендации:

• Смотреть строго на сытый желудок. Идеально — после хорошего сычуаньского ужина. Фильм требует открытого ума и готовности к театральной условности: люди с хвостами, царь-кукушка, духи за столом, Солнце и Луна на качелях из пенопласта.
• Кому зайдёт: любителям Гринуэя, Цай Минляна, театрализованного кино (от «Догвилля» до позднего Феллини) и всем, кто ценит, когда режиссёр не экономит на фактуре в эпоху зелёных экранов.
• Кому лучше пройти мимо: тем, кто ждёт линейного сюжета или политического высказывания уровня Цзя Чжанкэ. Здесь политика растворена в фольклоре и еде.
• «Фуси» — не интеллектуальное пиршество уровня предыдущего фильма Цю. Это скорее роскошный, слегка безумный банкет, где главное удовольствие — смотреть, как умело режиссёр накрывает стол из мифа, истории и расписного картона. И да, бабушкин хвост выглядит на удивление аппетитно.