«Мои печальные мертвецы» — аргентинский кошмар о коллективной вине

В экранизации прозы Марианы Энрикес чилийский визионер превратил маргинальный квартал Буэнос-Айреса в чистилище, где призраки требуют не возмездия, а элементарного человеческого участия.

Макабрический, беспросветно меланхоличный, но пронизанный едким, спасительным абсурдизмом фильм чилийского режиссёра Пабло Ларраина «Мои печальные мертвецы» (Mis muertos tristes / My Sad Dead) умудряется говорить со зрителем о двадцати вещах одновременно.

С одной стороны, перед нами классическая готическая история о привидениях — благо призраков здесь с избытком. С другой — невозмутимая трагикомедия, беспощадный телесный боди-хоррор и острейшая социальная сатира. Перебравшись из родного Чили в Аргентину, Ларраин препарирует современный Буэнос-Айрес столь же безжалостно, как когда-то анатомировал эпоху Пиночета в фильмах «Вскрытие» и «Клуб». Наконец, это философский трактат о враждебной городской среде: о том, как давящий брутализм спальных гетто изолирует людей от общества и друг от друга, запирая их в каменных сотах отчуждения. «Ярость весит больше, чем бетон», — поёт Шакира на финальных титрах, но столичный район Пьедрабуэна буквально раздавлен и тем, и другим.

Трагедия на десятом этаже

Картина открывается сценой, снятой с пугающей строгостью: камера зависает под потолком тесной мансарды, словно ангел смерти или холодная хирургическая лампа. На больничной койке мучительно умирает пожилая женщина. Рядом — её дочь Эма (блистательная работа аргентинской примадонны Мерседес Моран). Эма — врач, но у матери аллергия на морфин, и всё, что остаётся дочери, — безучастно сжимать иссохшую руку в момент агонии. Женщина испускает дух, но… не уходит. Мгновение спустя её полупрозрачная, зыбкая факсимильная копия открывает глаза. Она всё так же стонет, молит и цепляется за запястье дочери, требуя, чтобы её признали живой.

Эма всегда видела мертвецов. С пятилетнего возраста она пыталась убедить себя (и окружающих), что это лишь следствие ПТСР от постоянного созерцания больничной смерти или галлюцинации от хронической бессонницы. Однако призраки никуда не делись. Недавно выйдя на принудительную пенсию после скандального судебного иска (во время пандемии COVID-19 ей пришлось решать классическую «проблему вагонетки» — распределять аппараты ИВЛ между безнадёжными пациентами), Эма оставила благополучный центр города и вернулась в материнскую квартиру в Пьедрабуэне — депрессивном квартале типовой застройки 70-х годов.

Здесь неупокоенные души толпятся на каждом углу. Ларраин и его бессменный оператор Серхио Армстронг начисто лишают духов кинематографического глянца: они решены в блеклой, выморочной палитре розовато-серого оттенка стен больничного морга. Мертвецы бродят среди живых, застряв в бесконечной временной петле своих последних секунд: вор-неудачник с хрустом напарывается на чугунную ограду; три хохочущие девочки-подростка снова и снова ловят пули в бандитской разборке; молодая уборщица медленно угасает от бешенства, скрыв укус бродячей собаки из страха потерять копеечную работу. Они растеряны, как брошенные дети, и не способны осознать собственный конец.

Мертвецы и плоть: семейный визит

Эма давно устала от этого призрачного шума. Она игнорирует мертвых, они игнорируют её — хрупкий статус-кво нарушает лишь приезд её сестры Лидии (Алехандра Флехнер) с мужем из Сиэтла. С собой они привозят дочь-подростка Хулию (Каролина Альварес) — глубоко травмированную девушку с морбидным ожирением, которую родители планируют сдать в клинику.

Эма с ужасом и изумлением обнаруживает, что племянница тоже видит потусторонний мир. Более того: отвергнутая живыми Хулия вступает с духами в сладострастную, гротескную близость. Формально это сложно назвать некрофилией (ведь соитие происходит с бесплотными проекциями, а не с трупами), но камера Ларраина не отводит взгляда от этой трансгрессивной связи. Фильм, формально говорящий о бестелесном, парадоксально одержим физической материей: похотью, насыщением, стыдом и, в конечном счёте, завораживающим распадом гниющей плоти.

Когда говорит вода: коллективное безумие

Истинный социальный коллапс наступает, когда из-за аварии оказывается заражен центральный водопровод квартала. Башня резервуара, возвышающаяся над восьмиугольными жилыми блоками Пьедрабуэны, словно каменный кулак, занесенный над городом, транслирует заразу в каждую квартиру. И внезапно завесу потустороннего срывает для всех: теперь не только Эма, но и всё гетто начинает слышать утробный хор мертвецов — автоматные очереди, крики о помощи и предсмертные хрипы, которые годами предпочитали не замечать.

В руках ремесленника этот сюжет превратился бы в банальный мистический детектив. Но Эма — не сыщик и не экзорцист. «Мои печальные мертвецы» не имеют ничего общего с шаблонными телешоу вроде «Говорящей с призраками». Картина, задуманная как мини-сериал для Netflix, но смонтированная в монументальное трёхчасовое полотно для конкурсной программы фестиваля в Сан-Себастьяне, куда ближе к кинематографической оптике «Декалога» Кшиштофа Кесьлёвского. Подобно польскому классику, Ларраин превращает микрорайон панелек в метафизическую карту грехов и экзистенциальных дилемм общества.

Сценарий, написанный Ларраином совместно с Анастасией Айязи, Гильермо Кальдероном и самой писательницей Марианой Энрикес, начинен сотнями микроновелл. Ларраин выстраивает жуткий портрет дегуманизации: пока живые горожане на районных собраниях предлагают насаживать головы магазинных воришек на пики и требуют зачистить улицы от бездомных, городские службы включают автоответчики, а скорая помощь попросту отказывается заезжать в проклятый район.

Слушать — значит сопротивляться

Эма — далеко не святая. Сестра прямо упрекает её в том, что умирающим она сострадает куда искреннее, чем живым родственникам. Но в мире, где общество автоматизировало равнодушие, единственный подвиг, на который способна героиня, — это остановиться и выслушать. Призракам не нужно спасение; им нужно подтверждение того, что их страдания были реальны, а жизнь не была напрасной пустотой.

«Мои печальные мертвецы» разворачиваются медленно, почти гипнотически. Но за этой вязкой, пепельной эстетикой скрывается невероятная нежность к человеческому существу. Быть опечаленным чьей-то смертью — пусть даже собственной — это всего лишь вывернутое наизнанку доказательство того, как отчаянно и сильно мы любим саму жизнь.

Примечания:

• Литературная первооснова: Мариана Энрикес — главная звезда современной латиноамериканской «новой готики» (сборники рассказов «Опасности курения в постели», «То, чего мы лишились в страшном огне», роман «Наша часть ночи»). Её фирменный стиль — соединение традиционных мотивов ужаса (призраки, оккультизм, демоны) с травмой недавней аргентинской истории (военная диктатура хунты, «эскадроны смерти», похищения тысяч людей — desaparecidos). В фильме призраки Пьедрабуэны — это метафора тех самых «исчезнувших», чьи тела так и не были найдены, а боль осталась заперта в городском пространстве.
• Район Пьедрабуэна (Barrio Comandante Luis Piedrabuena): Реальный жилой комплекс на южной окраине Буэнос-Айреса (район Вилья-Лугано), возведённый в конце 1970-х годов военной хунтой. Проект задумывался как футуристический образец монументального брутализма: огромные монолитные блоки, соединённые воздушными мостами-переходами, с циклопической водонапорной башней в центре. Из-за отсутствия инфраструктуры и обнищания населения комплекс быстро превратился в криминальное гетто с высоким уровнем насилия и наркоторговли. Для латиноамериканского зрителя выбор этой локации — прямой символ государственного насилия и урбанистического тупика.
• «Проблема вагонетки» (Trolley Problem) во время пандемии: Отсылка к медицинской дилемме — в пиковые фазы COVID-19 реаниматологам в переполненных больницах стран третьего мира приходилось вручную выбирать, кому подключать дефицитный кислород — молодому пациенту с шансами на выживание или глубокому старику. Это сломало карьеру и психику главной героини Эмы, сделав её эмоциональным инвалидом задолго до встречи с призраками матери.
• Параллель с «Декалогом» Кшиштофа Кесьлёвского: Аналогия не случайна: шедевр польского кино 1989 года представлял собой 10 телефильмов, снятых в декорациях безликого варшавского спального массива, где библейские заповеди проверялись на прочность бытовыми трагедиями жильцов. Ларраин перенимает этот структурный прием: серый панельный микрорайон становится чистилищем человеческого духа.
• Визуальный стиль: выцветшая, почти патологоанатомическая палитра. Призраки не голливудские светящиеся фигуры, а грязноватые, плотские слепки.

Рекомендация:

Это кино не для тех, кто хочет «страшилку с джампами». Это медленная, тяжёлая, язвительная готика о том, как общество перестаёт слышать страдание — живых и мёртвых. Если вам близки «Декалог», поздний Ларраин, социальный хоррор Энрикес или фильмы, где атмосфера важнее сюжета, — смотрите обязательно. Лучше вечером, в тишине, с готовностью провести почти три часа в этом розовато-сером аду, который почему-то оставляет странное чувство надежды. Тем, кто любит быстрый хоррор или чёткие ответы, будет тяжело. Остальным — один из самых необычных и человечных фильмов года.