Зона Лимбо. Эпилог

Поляна лежала в ложбине между двумя холмами, как лежит ладонь между согнутыми пальцами — открытая, тёплая, защищённая от ветра.

Трава — апрельская, молодая, того невозможного, свежевыдавленного зелёного цвета, который бывает только в последнюю неделю апреля, когда земля уже решила жить, но ещё не забыла зиму. В траве тонули одуванчики — уже жёлтые, круглые, бесстыдно яркие. Маленькие солнца, упавшие в траву и не разбившиеся.

Яблоня на краю поляны цвела. Цвела тихо, сосредоточенно, как цветут старые деревья — не напоказ. Лепестки, бело-розовые, полупрозрачные, кружились в воздухе, когда ветер — лёгкий, пахнущий клевером и нагретой землёй — касался ветвей. Они ложились на траву, на одуванчики, на клетчатый плед, расстеленный в тени.

На пледе сидела женщина.

Она сидела, подогнув ноги, и читала. Волосы — светлые, убраны за ухо. Солнце, пробиваясь сквозь крону, ложилось на её лицо подвижными пятнистыми тенями. Она была в простом светлом платье. Ноги босые, загорелые уже — апрельское солнце в этих краях щедрое. Пальцы ног шевелились в траве, машинально, как шевелятся у человека, слушающего музыку, которую слышит только он.

В её руках книга — старая, в мягкой обложке, с загнутыми углами. Она читала медленно, иногда возвращаясь на строку назад, и губы чуть шевелились.

Мальчики играли в десяти шагах от пледа. Бегали, кричали, падали в траву, вставали, бежали снова. Старшему — лет восемь, серьёзный, с прямой спиной. Младшему — пять, круглолицый, с коленками в зелёных пятнах.

Младший подбежал, запыхавшийся, с одуванчиком в кулаке.

— Мама! Поиграй с нами!

Она подняла глаза. Улыбнулась — тёплой, далёкой улыбкой человека, который любит, но который здесь и не здесь.

— Играйте вдвоём, мой хороший. Мне осталось немного.

Старший подошёл. Посмотрел на книгу.

— А что ты читаешь?

— Это про человека, — сказала она, — который пытается понять, за что его арестовали. И за что его судят.

— А его отпустят?

Лепесток яблони опустился на страницу.

— Не знаю. Я ещё не дочитала.

— Мама! — младший потянул её за подол. — А ты нам споёшь ту песню! Ну, ту — грустную! Которая ты говорила, что папе так нравилась!

— Какую?

— Ну, я не знаю… — он подпрыгивал, и одуванчик терял лепестки, и лепестки — жёлтые, невесомые — садились на плед, на книгу, на светлое платье. — Ненемецкую!

— Дурачок! — старший закатил глаза. — Она испанская.

— Сам дурачок!

Младший с размаху стукнул брата кулаком по плечу — не больно, весело — и с радостным, заливистым визгом бросился бежать через поляну. Старший на мгновение опешил, а затем с возмущённым криком сорвался с места вдогонку.

Они бежали сквозь траву, их светлые макушки мелькали в весеннем солнце.

Она смотрела им вслед. Книга лежала на коленях раскрытая, забытая. Ветер перевернул страницу.

На её лице было то выражение, для которого нет слова ни в одном языке. Нежность — да. Но и что-то ещё. Что-то, что знают только матери, когда смотрят на своих детей и видят одновременно — всё: то, что было, и то, что есть, и то, что будет. Светлая, невесомая печаль.

Женщина закрыла глаза, подставила лицо солнцу, и ветер стёр с её губ печаль. Губы её чуть шевельнулись — не слово, а тень слова, начало мелодии, которая не прозвучала. Или прозвучала — но так тихо, что только ветер услышал.

Yo estaba bien por un tiempo
Volviendo a sonreír
Luego anoche te vi…

Где-то в листве запела птица. Одна нота. Долгая, низкая, дрожащая.

На просёлочной дороге, за живой изгородью из бирючины, стоял автомобиль. Открытый, оливково-зелёный, с белой звездой на капоте.

В машине сидел офицер. Молодой, в берете. Он курил трубку, небрежно закинув левую руку на дверцу автомобиля. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на залитую солнцем поляну — на женщину, на мальчиков в траве, на лепестки, кружащиеся в воздухе. Смотрел спокойно, рассеянно, с тем бездумным любованием, с которым смотрят на красивый пейзаж, не задумываясь, что за ним.

На соседнем сиденье лежала книга. Толстая, в тёмном переплёте, слегка потёртом по краям. Солнце, пробиваясь сквозь листву, ложилось на обложку тёплыми пятнами, и золотое тиснение на корешке мерцало, полустёртое, почти нечитаемое.

Houston Stewart Chamberlain
The Foundations of the Nineteenth Century. Volume 2
London, New York, John Lane
1911

Офицер выдохнул тонкую струйку дыма. Дым растаял.

← Пролог